ELLE публикует рассказ из сборника прозы Елены Безсудовой, вышедшего в издательстве «Городец».

«Шоколадный урод»: отрывок из книги Елены Безсудовой

«Шоколадный урод»

Серафима второй час украшала третий ярус торта ягодами — чёрными и красными. Муж подошёл сзади, запустил худые венозные руки под её застиранную футболку. Серафима вытряхнула их, как вытряхивают жуков, заползших за воротник.

- Не лезь — убьёт! — предупредила она.

Муж надулся и завалился на диван — зырить телек.

Пусть дуется. Пусть зырит. Желтые бы не забыть — заказчица просила, чтобы ягоды соответствовали корпоративным цветам. Самовлюбленная сука с короной на голове. Небось, обычная секретутка, а понтов, как у поп-звезды. Где же жёлтые? Положила ведь на видное место…

Жёлтые ягоды нашлись под столом. Их ел серафимин сын Савва. Ну как ел. Вытряхнул из пластиковой коробочки и размазывал по плитке на полу. 

- Сходи за физалисом, — бросила она мужу.

- Что это за фигня? — он вяло пошевелил заброшенной на спинку дивана ногой.

-  Такие жёлтые ягодки. В магазине внизу продаются.

Муж потянулся, почесал живот, и пошлёпал в прихожую — надевать кеды. 

Серафимин супруг и по совместительству отец Саввы был диванным человеком. Если выражаться точнее, — не подающим решительно никаких надежд физиком по образованию и походником по призванию. Они познакомились на похоронах. Странно, конечно, но жизнь всегда сильнее смерти. Провожали в последний путь одного из бывших сожителей матери. Оказались рядом за поминальным столом, разговорились. Родственник со стороны новопреставленного. Из интеллигентной семьи: папа — математик, мама — библиотекарь. Физик по команде похоронного тамады хлопал стопочки за упокой, а в перерывах между прощальными речами утверждал, что любовь — это химия. Хвастался, что пальцами играет Smoke on the water на бабушкиных бокалах и умеет гнать домашний сидр. Даже аппарат сконструировал. Пригласил зайти как-нибудь. С яблоками.

Стали встречаться в неформальной обстановке. За сидром. В основном, вечерами — днём физик дремал в лаборатории Богом и грантами забытого НИИ, а ночами выращивал капустные кочаны в компьютерной игре. 

Возможно, их несмелый роман так и не трансформировался бы в брак, все же капуста, бабкины бокалы, сидр — ненадежно всё это, если бы однажды молодой учёный не предстал перед Серафимой во второй своей ипостаси. Не пригласил её в поход выходного дня. В какие-то Кимры. И там — раскрылся: развёл костер и разбил палатку. Серафима капитулировала — женщины падки на первобытную романтику. Уже через неделю походник возлежал на её тахте и ругал за дурной суп. «А свари-ка ты мне лучше уху из консервов!» — требовал он, и Фима бежала чистить лук и морковь. И как-то прижился.

Когда в матке у Серафимы завязался Савва, супруг заявил, что дети — это бабское. Люди науки выше скотских процессов. Она хотела было, следуя моде, взять мужа на роды, чтобы пробудить в нём отцовство, но мать, узнав об этом, пришла в ужас:

- Ты что, совсем офонарела? Ты же можешь обосраться прямо в кресле! И муж твой с тобой больше в постель не ляжет, помяни мое слово.

И Фима отказалась от прогрессивной идеи. Во имя сексуальной жизни. Во имя жизни вообще. Супруг вздохнул с облегчением. Умирая и заново рождаясь в каждой мучительной схватке, которые по приказу чьих-то голосов в родильной палате нужно было терпеть, она вытужила и крупного, как арбуз, сына, и послед. Увидев между ног кусок кровавого мяса с фрагментом чёрной пуповины, Серафима подумала, что послед похож на сердце, и не было в её в жизни зрелища прекраснее. 

- И после родов к мужу не подходи. У тебя будут вы-де-ле-ния. Мужчина не должен видеть твои вы-де-ле-ния.

Впрочем, подходить стало и не к кому. Муж, отсидев положенную рабочую неделю в лаборатории, выходные тоже стал посвящать высокому. В команде спасательного отряда искал заблудившихся в лесу старушек.  «Котик, каждый по-своему уходит от реальности. Скажи спасибо, что я не бухаю», — объяснял он свое новое увлечение. Волонтеру даже выдали рацию, которая отныне красовалась у него на ремне и издавала шипящие и булькающие звуки. Серафима умилялась. «Наш папа — герой», — неуверенно повторяла она одинокими ночами, укачивая Савву, которого мучил живот, и выделяя голубоватое молоко и вы-де-ле-ния. 

А потом НИИ окончательно закрыли. Серафимина мама, которая, разумеется, не одобряла выбор дочери, узнав, что молодая семья сидит без денег, страшно обрадовалась и даже нашла «балбесине» работу — клеить конверты. Её новый любовник работал начальником почтового отделения. Конверты предназначались для инвалидов, но что не сделаешь ради любимой дочери. Хорошая работа, творческая. Деньги, пусть и смешные, зато тяжелые, правильные деньги.

Но Серафима и тут проявила упрямство и легкомыслие. Сложив и склеив тысячу листов формата а4, они сгребла их в охапку и выбросила в окно. Тяжелые деньги белыми чайками разлетелись по району. И стала печь торты.

- Разве это дело — торты? — пучила глаза Серафимина мама. — Я в неё столько вкладывала, а она вон что удумала — тесто месить! Розы кремовые ваять! Тоже мне, кондитер! Да ты шарлотку-то печь не умеешь, руки, понюхай, откуда растут. Торт, Фима, на хлеб не намажешь!

Серафима отвечала, что намазывать на хлеб почтовые конверты — тоже так себе затея. Мама поохала и отстала. Дочь оттачивала тортовое мастерство. Освоила сочник, медовик и наполеон. Изучила тонкости безе и меренги. Замахнулась на капкейки и маффины.

Диванный муж заявил, что печь торты дома — негигиенично. Он бы такое есть не стал. В доме, между прочим, полно детских какашек! И вообще, всё должны делать профессионалы, с «корочкой». А Серафима — так, любитель.

Её новому ремеслу радовался разве что подросший мальчик Савва. Ещё бы! На кухне пахло пропитанными коньяком коржами. Мама давала попробовать вкусное тесто, которое можно было есть под столом или просто мять в ручках. И разрешала рисовать кисточкой специальной краской по белым кусочкам сладкой мастики, которые потом можно было положить прямо в рот.

Поначалу серафиминых углеводных крепышей, растлителей стройных чресел, решались попробовать только соседи и подруги. Сначала осторожно, чайной ложечкой розочку сковыривали, а потом всё смелее и смелее — целые куски в себя запихивали и нахваливали. Слава о домашней бейкери, медленная, но неумолимая, как русская весна, растекалась по городу. И случилось чудо. Крупная строительная компания заказала у домашней мастерицы трехъярусный торт на собственный день рождения. С фирменной символикой и витиеватой надписью. Облитый чёрным блестящим шоколадом. Размером с дом.

- В прошлом году, — жаловалась Фиме секретарша Элина, которой было поручено заниматься подготовкой к корпоративной пьянке, — торт оказался ужасным: красивым, но химическим. Фабричным. Есть невозможно. Вся надежда на вас, — строго заключила она и озвучила сумасшедший гонорар. Десять тысяч рублей. Это был Серафимин звездный час. Пропуск в мир большого кондитерского бизнеса.

Торт она пекла два дня. Сначала томила в духовке многочисленные коржи, которые должны были ещё остыть в холодильнике и пропитаться ромом. Затем готовила правильный вишневый конфитюр, из свежих плотных ягод, не какой-то там магазинный суррогат. Любовно взбивала нежнейший творожный крем, лепила фигурки, изображающие небоскребы, — они должны были венчать её первый, взрослый гастрономический шедевр.  И, конечно, ягоды. Красные, черные…

- Эти твои жёлтые стоят бешеных денег, — проявил недовольство диванный скряга, вернувшийся из магазина. В руках он держал пакет с кумкватом.  — Я взял другие, смотри, оранжевые. Обойдутся. Физалис им подавай. Сколько, кстати, они за это платят, —  муж ткнул красным пальцем в облитые шоколадом коржи.  

- Десять тысяч рублей, — шепотом, будто боясь спугнуть удачу, — призналась  Серафима.

- Десять тысяч за шоколадного урода? — поразился муж. — Понятно. Наворовали бабла и не знают теперь, куда потратить. Заказали бы лучше торт со стриптизершей внутри.

- Почему это он урод? — вступилась за свое творение Серафима

- Кривой какой-то. Непропорциональный. Верхний ярус слишком громоздкий, может рухнуть. Это я тебе, как физик, говорю.

- Сам ты урод!

- Я ухожу, — сказал муж и сделал демонстративный шаг к дверям.

- Вали, — согласилась она.

- Я совсем ухожу! К маме!

- Вот и иди!

Савва заплакал. Мать выдала ему марципанового зайца.

Дверь капризно захлопнулась. Серафима знала, что муж, конечно, никуда не денется. Он просто не хотел везти заказ к чёрту на рога. Строго говоря, везти надо было в центр. Это они жили у чёрта на рогах.

Пришлось вызывать такси. Савва был посажен на заднее сиденье в специальное кресло, огромная коробка с тортом с трудом уместилась рядом. 

Машина тронулась к чёрту на рога. Водила горящим глазом поглядывал на пассажирку из-под вызывающе приподнятой косматой брови. Вторым он следил за дорогой. Открыл несколько раз рот — явно намеревался заговорить. Серафима старалась на него не смотреть, чтобы не нажать ненароком ту опасную кнопку, которая вызывает у водителей речевое недержание.

Савва захныкал. Серафима полезла в рюкзак за соской и обнаружила страшное: соску она забыла дома. Милое щенячье поскуливание довольно быстро перешло в невыносимый для человеческого уха ор. Она тыкала в кричащего сына планшетом, говорила гнусавыми голосами мультяшных героев, изображала корову, лошадку и бабайку, но ничего не помогало — Савва утратил связь с реальностью и вопил, как боцман в шторм.

- Ты кто по профессии? — заорал водила. Он всё же решил завести ненавязчивую беседу, чтобы «пассажиру было не скучно». — Я, например, — патологоанатом! Тридцать лет трупы резал! Теперь на пенсии, людей режу, в смысле, вожу!

Серафима шарила рукой в дешевом рюкзачке. Среди памперсов и мусора, она нащупала сок и печенье, освободила его от обертки и протянула кричащему ребёнку. Савелий занялся снэками, водила продолжал делиться подробностями автобиографии. Ужасный, конечно, человек. За окном нёсся пыльный летний город.

- Я когда с женщиной знакомлюсь, — не унимался патологоанатом, — первым делом спрашиваю, настоящая ли у нее грудь или силиконовая. Знаешь, сколько силикон в земле разлагается? Тысячу лет! Как пластиковый пакет. Чуешь, какой удар по экологии!?

«Господи. Трупы, грудь, ну всё, мы попали к маньяку», — Фима тревожно посматривала на навигатор. — Завезет ещё на пустырь, надо  бдить».

Однако говорливый водила ехал строго по маршруту. Когда до места назначения осталось потерпеть всего десять минут, он пустился рассказывать про бритву.

- Я только опасной бреюсь. Хорошая штука, острая — можно, если что, и по горлу чикнуть. Минута — и все пять литров крови вытекут!  Вожу её с собой, — маньяк наклонился к бардачку, обдав жертву запахом несвежего кепи, и постучал длинными желтоватыми ногтями в белых полосках по серому пластику. — А то клиенты разные бывают. Опасное время, дикое.

Водители вот только одинаковые. Савва доел печенье, запил его соком и уткнулся в планшет. Серафима расслабленно вздохнула и решила проверить, как там поживает её десятитысячный пирог.

Она перегнулась назад и приоткрыла нарядную коробку. Сволочь муж оказался прав, возможно, единственный раз в своей никчемной диванной жизни. Кондитерское изделие действительно продавил верхний, чересчур громоздкий, по его мнению, ярус. Да что там продавил. Торт был уничтожен. Ягоды, красные, черные и жёлтые, смешались с кремом. Марципановые небоскребы лежали в руинах. Вишнёвый конфитюр вытек, превратив шоколадного франта в кровавое месиво.

В кармане завибрировал телефон — в эфир прорывалась секретарша Элина.

- Ну, как там нааааш закааааз? Все нормаааально? — спросила она, манерно растягивая в словах «а», и Фима вжалась в сиденье машины.

- Да, мы едем, — прошелестела она каким-то чужим голосом.

- Ждём, — обрадовалась собеседница и отключилась.

Серафиме тоже захотелось отключиться. Возможно, даже погибнуть от рук водителя-маньяка. Или хотя бы поставить триллер на паузу, потому что такси неумолимо приближалось к чёртовым рогам, а ответа на вопрос: что случилось с тортом, кроме жалкого «Он сломался», у неё не было. Вдруг в эти самые секунды, пока она будет бегать за поп-корном, случится кинематографическое чудо и углеводная тварь воскреснет? Соберется из тлена, как на пленке, которую откручивают назад. Однако судьба решила, что Серафиме мало.

Савва позеленел, оторвался от планшета и начал издавать характерные звуки: его укачало и теперь рвало. Печеньем и соком. На вельветовые шортики. На серую ткань сиденья. На Фиму. На водилу. На торт.

И Серафима заплакала.

Она рыдала всю оставшуюся дорогу, она не слышала, что говорил ей патологоанатом, не бросилась вытирать Саввушку и некогда красивую коробку. Пусть все так и будет. Нищета, диванный муж и нескончаемый детский крик.

Серафима сдалась.

У подножия стеклянного бизнес-центра, по зеркальным стенам которого  вальяжно стекало закатное, ржавое июньское солнце, Элина, надувшись от собственной важности, ждала автомобиль с корпоративным за-а-ак-а-а-азом.

Секретарша выглядела настолько идеально, что, глядя на неё, казалось  — даже ночью в туалет она ходит на каблуках.

- Ну, где же наш красаааавец? — протянула она, заглядывая в зловонный салон, в котором всхлипывала домашняя мастерица, бредил водила, орал заблеванный ребенок и покоились останки произведения кондитерского искусства.

- Извините, — начала Серафима. Случилась ужасная вещь, — Савва перешёл на ультразвук. — Торт, он….

- Погиб при исполнении, — неожиданно с вызовом заявил водила. — Разрешите представиться, Геннадий Майоров, в прошлом — агент КГБ. Нас преследовала белая волга. По моим старым делишкам. Резко газанул, тортик-то и разавалился.

Красивое лицо Элины заиграло всеми корпоративными цветами.

- Господи, — наконец, произнесла она. — Бедные вы. Бедные.

Она вытащила из машины Фиму, Саввушку и коробку. Безнадежно испачкала будто существовавшую отдельно от тела юбку-карандаш и белоснежную блузку с хрустящим жабо. Пискнув карточкой на проходной, затащила их в напыщенный, хайтечный туалет и стала отмывать своими рекламными руками. Безумный патологоанатом-гэбэшник был отправлен на мойку. За счет компании.

- Ничего страшного, — повторяла она, отрывая лоскуты бумаги от рулона, прикрученного к стене. — Вино, вино будешь? Надо выпить, после такого надо пить.

Элина провела гостей в переговорную, захлопнула жалюзи и, сморщившись от усилий, откупорила темную зеленоватую бутыль.

 — Как же вы без торта? — спросила Серафима, принимая из её рук пластиковый стаканчик с красным. Оттопырив прозрачные, голубоватые  пальцы пришельца, секретарша открыла коробку в слегка переваренных кусочках печенья.

- Изумительно, — восхитилась она, внимательно изучив её плачевное содержимое. — Это то, что нам надо! Наша компания как раз занимается подрывом зданий. Раздолбанный торт идеально соответствует концепции! Главное — грамотно его позиционировать.

***

Серафима ехала домой на блестящем такси. Кошелёк приятно грела честно заработанная и заплаченная десятка. Голова шла кругом: она, конечно, ошибалась в людях, один диванный муж чего стоит, но чтобы так. В мир большого кондитерского бизнеса маленькая Фима определенно войдет другим человеком. 

- Хорошая баба, — восхищался водила, вспоминая Элину.- Интересно, у неё грудь своя или силиконовая?

- Своя, своя, — умилялась Серафима.

Савва спал в автокресле. В руке он сжимал брелок с металлическим динамитиком — прощальным подарком секретарши. В конференц-зале оставленного на рогах небоскреба белые воротнички и коктейльные платья поднимали бокалы над расплющенным шоколадным уродцем, символом разрушительной компании. В чистых стеклах автомобиля рассыпались огни  однообразных многоэтажек московского спальника. В многоэтажках на диванах валялись чьи-то мужья. «Взорвать бы всё это к чертям», — сонно думала Серафима.

Она попросила водилу остановиться у церкви. Районная церковь — удобная штука — всегда можно забежать с утра или зайти после работы.  Взяла спящего сына на руки, накинула шейный платок на голову, кое-как перекрестилась и вошла внутрь. На живописных сводах в библейских ликах притихли точки комаров. Шла вечерняя служба. Прихожане молились о каждом, и каждый — обо всех. Придерживая на плече тяжелого Савву, Серафима повторяла «Верую…» и «Отче наш…» и благодарила всех святых и угодников, которые сегодня её, конечно, помучили, но не дали, не дали пропасть. Ставила свечки за здравие. Водиле и Элине. Савве и маме. Диванному мужу. Слезы текли по серафиминым щекам и капали на свободную от сына руку вместе с воском, горячие, благодарные слезы. 

Домой пришли поздно. В комнате мельтешили голубые всполохи от телека: волонтер, действительно, вернулся. Зырит. На тумбочке в коридоре надрывалась рация. Скрипучий голос сообщал, что какая-то старушка ушла по грибы и исчезла в ельнике. Серафима осторожно положила Савву на диван.

- Ну, как, заплатили за урода твоего? Не кидалово? — поинтересовался диванный супруг. — Я бы за пивом сбегал.

- Заплатили, — устало улыбнулась Фима. — А торт, представляешь, он действительно развалился…

- А я говорил, говорил! — возликовал муж. —  Руки-то, руки, понюхай, откуда растут!

Серафима понюхала. Руки пахли ладаном.