Отношения

Любовь и секс, психология отношений в семье, секреты успешной карьеры и высокой самооценки - узнавайте больше о себе и своих близких.

Тень прошлого: ностальгическая колонка Игоря Григорьева

Предупреждение. Слово «душа» и производные от него будут употреблены в этом тексте три раза

Ностальгия — штука грустная. Это когда душа тоскует по временам, которые больше не повторятся, а если и повторятся, то не там, не с теми и не так, как человеку бы хотелось. Ностальгия — штука взрослая. Это такое состояние, которое возникает, когда кто-то невидимый, но компетентный шепеляво напоминает в ухо: «Времени осталось немного, а прошлого не вернуть». От такого у человека может сделаться психическая трещина. Поэтому в старые времена ностальгию лечили опиумом и пиявками.

Тень прошлого: ностальгическая колонка Игоря Григорьева (фото 1)

Филигранней других описал ностальгию писатель Марсель Пруст в той части «Поисков утраченного времени», где герой макает «мадленку» в чай и на добрую сотню страниц переносится в счастливое детство, с которым у него навечно ассоциируется вкус этих печенек.

У каждого из нас свои «мадленки»...

В Нью-Йорке мело. Мы с товарищем по путешествиям вынырнули из брюха авиалайнера за пару часов до новогодней полночи и, очумело вертя головами после трансатлантического перелета, спешно поковыляли в сторону Таймс-сквер.

Мороз трещал под ногами и пинцетом щипал в ноздрях. Мы нарезали круги вокруг площади, пытаясь прорваться через полицейские кордоны, но кордоны отправляли нас дальше по периметру, и мы вместе с толпой таких же приезжих ротозеев бродили по колено в снегу, как неприкаянные собаки, вынюхивающие дырку в заборе, чтоб попасть домой. Пос­ле третьего круга, когда мы услышали веселый площадной гул — а это зеркальный шар времени спустился по флагштоку и принес с собой Новый год, — мы махнули на это дело и побрели в отель.

В лобби играл оркестр, веселились постояльцы и разливалось бесплатное шампанское. Мы чокнулись фужерами и, изнуренные шатанием и джетлагом, на слабых ногах разошлись по номерам.

Итак, я проснулся в городе Нью-Йорке 1 января девяносто какого-то года в шесть утра от голода. Набросив на пижаму пуховик, я вышел из отеля в совершенно пустой город, как будто это был не город, а грандиозные декорации, застывшие в ожидании съемочной группы кинорежиссера Стэнли Кубрика. Лексингтон-авеню — что на север, что на юг — выглядела пустынной взлетной полосой, которую обрамляли курчавые обелиски из белого пара, пробивающегося из люков мостовых и застывшего вулканическими столбами на крышах небоскребов. По мощеным тротуарам стелилась поземка, и редкие прохожие-одиночки сомнамбулически передвигались что на север, что на юг, подставляя лбы и спины ощутительно колючему ветру и пряча в приподнятых воротниках свои сопливые носы.

Тень прошлого: ностальгическая колонка Игоря Григорьева (фото 3)

В десятках метров от отеля обнаружилась «стекляшка», небольшое кафе с окнами во всю стену, одно их тех, что кормит ранними завтраками нью-йоркских жаворонков и сов в единственное время суток, когда их жизненные циклы пересекаются. Завтраки состояли из бейглов и «регулярного» кофе, цветом и вкусом похожего на воду, которой ополоснули чашку с остатками кофе обыкновенного. Ньюйоркцы обожают этот свой «регулярный» кофе.

Итак, в кафе сидели три одинокие души: молодой черный человек в шапке с откинутыми ушами — он окоченело смотрел в стенку напротив, крупный белый человек, широко надкусывающий бублик, из которого выпадали кусочки лосося и листики салата, — он просто жевал, и весьма пожилая леди — она сидела ко мне сутулой спиной, и через ее светлые кудри просвечивала, как луна в джунглях, лысина.

Я пробежался глазами по папке с меню, захлопнул ее, подошел к официанту и, осмотревшись по сторонам, заговорщицки спросил: «Вы не могли бы поджарить мне кусочек курицы и сделать пюре? Да-да, smashed potato... У вас нет этого в меню, я знаю. Но, может быть, вы сделаете для меня исключение по случаю праздника? Сделаете?»

Официант, закатив глаза, как будто взялся за тяжелое арифметическое уравнение, ушел в кухню и через полчаса вынес тарелку с аппетитно прожаренной со всех сторон куриной ножкой и толченой картошкой.

Я не могу объяснить, с чего у меня вообще возникло это странное желание — сидя в манхэттенской бубличной, заказать себе сермяжной русской еды. Еще страннее было то, что мне его все же приготовили. А еще более странными оказались чувства, нахлынувшие на меня после того, как я откусил от ножки и отправил в рот горку ароматного пюре. «Сладостное ощущение широкой волной разлилось по мне, казалось, без всякой причины» — так описывал Пруст состояние своего героя, когда тот запил чаем «мадленку».

Меня никто не трогал, никто не отправлял спать, никто не натягивал колготки, не заставлял пить кипяченое молоко с противной подгоревшей пенкой

Я взглянул на молодого черного человека, вперившегося в стену, и увидел, что одной рукой он жалостливо мнет крошечного плюшевого медвежонка-тедди, будто хочет снова вдохнуть в него жизнь. Я взглянул на крупного белого человека, лениво, по-коровьи дожевывавшего свой бублик, и увидел, как в уголке его круглого желтого глаза скопилась слеза. Я взглянул на весьма пожилую леди с луной на голове, и в этот момент с ее колен упал на пол недовязанный носок, проколотый насквозь двумя алюминиевыми вуду-спицами. Я повернулся к окну и увидел, как, прилипнув к небоскребу, скользит по нему, спускаясь по воздуху, вертолет патрульной службы и заглядывает в окна пустых контор. Я посмотрел на дверь и увидел, как снежная поземка алмазной крошкой пилит крохотную щель между дверью и полом. Я закрыл глаза и увидел, как теплые цветные пузыри фланируют по моему телу, как будто я — ночная лавовая лампа. Такое хмелящее тепло дурманит влюбленных, когда им наконец после долгих и незаслуженных испытаний отвечают взаимностью.

От этого необъяснимого экстаза у меня покраснело лицо, в голове легко закружилось, в животе приятно заканючило. На мгновение мне подумалось, что по случаю праздника шеф-повар побрызгал пюре эм-ди-эм-эй-спреем.

Я сидел там совершенно дурной и сча­стливый, смотрел на одиноких людей в окне, прячущих носы от ветра, на одиноких людей в кафешке, прячущих свои неловкие и никому не нужные тайны. «Я перестал чувствовать себя непосредственным, случайным, смертным...»

Я стою посреди заснеженного деревенского подворья, комично ловлю ртом снежинки, папа комично подпрыгивает и забрасывает елку на крышу надворного флигеля. Папа всегда покупал елку за не­делю до Нового года, а вносили ее в дом 30 декабря и весь день торжественно наря­жали. Мама пекла пироги, и в доме нестерпимо вкусно пахло. Потом разрезали сетку с мандаринами, которые покупались тоже загодя, и цепляли их на елку вперемежку с игрушками — игрушки пониже, фрукты повыше, чтобы я их не слямзил раньше урочного часа. Я стоял посреди залы и вды­хал запах елочной смолы, ванили, дров, пи­рогов, мандаринок и чувствовал себя са­мым счастливым пацаненком на свете. Восхитительней запаха я не вдыхал с тех пор.

Как-то ночью я на цыпочках все же про­брался из своей спальни в залу, чтобы незаметно сорвать драгоценную мандаринку, но дернул за ветку — и елка с веселым звоном бьющихся игрушек накрыла меня, малого, с головой.

И никто меня за это не отругал. Меня вообще не ругали. Поэтому я ­вырос хорошим.

Каждый Новый год я думаю о том, что с ним случилось, с тем моим Новым годом? Кто украл мое Чудо?

Теперь мы все делаемся какими-то особенно несчастными накануне самого чудесного на свете праздника. Куда исчезло волшебство, раньше нас так преображавшее?

Эй, Гринч, пожалуйста, верни праздник. Мы больше не будем над тобой издеваться.

Тень прошлого: ностальгическая колонка Игоря Григорьева (фото 7)

Молодой черный человек оторвал гла­за от стены, посадил медвежонка-тедди в карман куртки, завязал шапку под подбородком и отважно шагнул в метель. Когда он проходил мимо меня в витрине, медвежонок, торчащий из его кармана, затрепыхался на ветру и помахал мне плюшевой лапой.

Папа всегда был тихим и бледным. С палочкой в руке, картуз набекрень, выцветшая нейлоновая сорочка «шведка» — ее пошила мама еще в шестидесятых на немецком «Зингере».

В тот мой приезд папа был тише и блед­нее обыкновенного. Мы отвезли его в боль­ницу. Врач, как полагается, отвел нас с мамой в сторону и тихо сказал, что это рак.

Мне нужно было срочно возвращаться в Москву, и перед отлетом я пришел в больницу попрощаться. Я знал, что вижу папу в последний раз.

— Ну, пока, папа, — сказал я так, будто выхожу за сигаретами.

— Пока, сынок, — ответил папа улыбчиво и, сидя на больничной кровати, помахал мне рукой. Румянец в кои-то веки окрасил его уставшее от жизни лицо.

Вот и все.

Я вышел в больничный двор, весь за­­са­женный яблонями. Деревья цвели и с каждым самым незначительным колыханием ветра посылали с веток воздушные поцелуи. Белые лепестки кружили по двору, залетали в палаты, путались в волосах больных и здоровых, обнадеженных и обреченных и благословляли всех с одинаковой нежностью и силой, не вызывая однако в их душах никаких эмоций.

Лепестки падали на овечье одеяло, расстеленное в палисаднике для фотосессии по случаю моего прибытия в семью, опускались на фетровый берет маленького розовощекого пухлячка в коляске, на тутовое дерево, под кроной которого месили саман деревенские мужики, прилипали к голове сирого пса Тарзана, однажды прибившегося к нашему дому. И Тарзан, чавкая пастью, ловил их, принимая за снежинки.

В Нью-Йорке мело. Кухня набирала обороты, и в кафе становилось жарко. Крупный белый человек расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Покончив с бубликом, он повернулся к столику, за которым сидела весьма пожилая леди и, протерев салфеткой потный лоб и влажные глаза, произнес тоном, каким в набитом вагоне метро просятся на выход:

— Мам, не сердись на меня.

Весьма пожилая леди вытащила из-под стола недовязанный носок и с оттенком то ли сожаления, то ли смирения ответила своему крупному Тому:

— Том, ты у меня никогда не вырастешь, детка.

И что-то еще, чего я не разобрал. Том, как громоздкая баржа, маневрирующая в маленьком порту, грузно поднялся из-за стола, задев его животом, подсел к леди, сложил руки на коленях и застыл, свесив голову, как нашкодивший верзила.

— Шкода, ну, шкода, — приговаривала мама, склонившись так, будто собиралась перепрыгнуть через меня ласточкой.

Накануне утром я собрал необходимый и достаточный скарб, состоящий из ночного горшка и поместившихся в него трех апельсинов, и отправился с ним в путешествие. Намерения мои были такими же простыми, как и дорожный комплект, — познать мир за пределами забора.

Я пересек родную деревню и по пересеченной местности вышел к мосту, переброшенному через Миусский лиман. На другой стороне реки виднелось неизвестное поселение, на счет которого у меня не было сомнений. Мне нужно было туда.

Странное создание, человек рефлексирующий. Живет всю жизнь между двумя состояниями — тоской по дому и жаждой из него сбежать. Вот эта самая жажда открылась мне, едва я достиг четырех лет.

Я сидел на горшке цвета юной травы на обочине дороги и грыз брызгающийся апельсин. Стремительно темнело. На небе диммером запускали Луну. Во дворах заголосили сентиментальные собаки. Мне не было ни страшно, ни тоскливо, ни волнительно. Меня никто не трогал, никто не отправлял спать, никто не натягивал колготки, не заставлял пить кипяченое молоко с противной подгоревшей пенкой. Я был полностью предоставлен себе. Я познавал прелесть и силу одиночества. Наверное, я просидел бы так до утра, любопытно озирая звездные чудеса на небе и прислушиваясь к замершему незнакомому миру, но в какой-то момент из-за угла вынырнули люди с огнями в руках, и я понял, что за мной пришли. Фонарные лучи прострелами шныряли по кустам и канавам. Один из них зацепил меня, и из темноты донесся скрипучий табельный голос участкового:

— Вот он, засранец! На горшке сидит.

— Шкода ты, шкода, — причитала мама и осматривала меня, вертя туда-сюда, как покупатель в антикварной лавке экзаменует фарфоровую статуэтку на предмет скрытых трещинок и сколов.

Кафе гудело. Опохмелившиеся после новогодней ночи ньюйоркцы с раскрасневшимися от мороза носами вваливались в натопленную стекляшку и просили бубликов и горячего «регулярного» кофе. Мне захотелось рассказать им о не значащемся в меню секретном блюде, которое отправит их в самые счастливые места и моменты, поведать о разноцветных лавовых пузырях и белых яблоневых лепестках, о елочной смоле и ангельской ванили, о сентиментальных собаках и печальных медвежатах, о луне в пепельных кудрях старой мистрис, вечно вяжущей носок своему вечно неблагоразумному дитяте. Но посетителям было не до того. Для счастья им достаточно было всего лишь согреться.

Elle

Хёрст Шкулёв Паблишинг

Москва, ул. Шаболовка, дом 31б, 6-й подъезд (вход с Конного переулка)

Материалы по темам

Оставайтесь в курсе новых событий в мире звезд, моды и красоты

Получать уведомления

X
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE Decoration
Извините, произошла ошибка!
Попробуйте еще раз
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно.
Извините,
произошла ошибка!
Пробуйте еще раз