Отношения

Любовь и секс, психология отношений в семье, секреты успешной карьеры и высокой самооценки - узнавайте больше о себе и своих близких.

Колумнист ELLE Игорь Григорьев о том, чем опасно Зазеркалье и Закулисье

Большая премьера! Первое эссе популярного музыканта и нового колумниста ELLE

Как артиста, меня изрядно бесят праздношатающиеся за кулисами бездельники, но, стоит мне самому оказаться праздным зрителем, шаманская кухня Закулисья манит меня так же, как зеркало манило Алису в Зазеркалье. Ну хорошо, я, наверное, смогу понять тех, кто пробирается в Закулисье без особой на то нужды, но погодите… 

Колумнист ELLE Игорь Григорьев о том, чем опасно Зазеркалье и Закулисье (фото 1)

Первый раз я попал в Закулисье в драмтеатре в Таганроге, городе, в котором родились Чехов, Раневская и я. Мне было 16 лет, и в драмкружке при театре я играл Ромео. То есть у меня были блат и допуск. Мне нравилось неспешно пройтись по пустому театру, обитому бархатом и плюшем, постоять на сцене под блеклым дежурным освещением в дни, когда не было репетиций, спуститься в реквизитный цех, пахнущий опилками и нитрокраской, пройти через внутренний дворик, выйти из служебного входа в городской переулок, обязательно поймать взгляд случайного прохожего и тут же небрежно его отпустить, сотворив такое лицо, как будто тебе осточертел и этот театр, и эта скрипучая служебная дверь, и эта урна с окурками от «Честерфилда», и вообще все это треклятое искусство. 

И вот однажды с гастролью в город ­наведался Смоктуновский. Он был большой звездой и намеревался дать целых три спектакля по чеховскому «Иванову» с местной труппой, где он был, конечно, Ивановым, а труппа — другими действующими лицами. 

В первый вечер я смотрел спектакль с того самого балкона под потолком, где подростком сиживал Антоша Чехов. Это самые дешевые места в театре, и, как правило, на них сидят самые ретивые театралы, у которых не хватает денег на партер. 

Я помню тот вечер. Третий звонок. Публика, дожевывая бутерброды, мечется по залу в поисках своих кресел. Еще минут пять, и световик медленно выкручивает ручку диммера — свет тускнеет, перебирается из зала на сцену, и начинается волшебство. Медленно, как в кинорапиде, как сказочный дух из сонной лощины, на сцену выплывает Смоктуновский. По залу проносится короткая дружная овация и тут же стихает. Смоктуновский садится за стол и начинает вслух читать какую-то книгу. Читает очень-очень тихо. И без того притихшая публика, кажется, перестает дышать. Смоктуновский делает безразмерные паузы, в которых слышно, как вечерний комар бьется о зеленую лампочку «Выход». Смоктуновский откладывает в сторону книгу и продолжает монологом. И бормочет уже совсем себе под нос, так, что почти не расслышать. И кажется, публика втягивает животы, чтобы не оскорбить ненарочным бурчаньем бутерброда электромагию, разливающуюся по театру. Так продолжается минут пять, а может, и десять, но время, кажется, растянулось, а пространство расползлось, и все возможные измерения, известные с уроков физики, растворяются к чертям собачьим, как перед черной дырой. А я сижу там на балконе, и только одна мысль подпрыгивает в голове, как обрывок голоса под иголкой на заевшей пластинке: «Ни х…я се», «Ни х…я се», «Ни х…я се». 

Так впервые в жизни я столкнулся ­лицом к лицу с Высоким Искусством.

Колумнист ELLE Игорь Григорьев о том, чем опасно Зазеркалье и Закулисье (фото 3)

И тут на сцену с ружьем наперевес вываливается артист Буруля, которого я хорошо знал, так как тот курировал от театра наш драмкружок. Также я знал, что артист Буруля всегда выходит на сцену навеселе. В общем — не помню, кого он там играл, — Буруля приставляет ружье к смоктуновскому уху и, следуя роли, голосом, похожим на звук лопнувшей на колесе резины, делает: «Бах! Бах! Бах!» И начинает ржать. Громко, по-лошадиному. 

Так, подобно архангелу Михаилу, наблюдавшему, как Бог отделял свет от тьмы, я стал свидетелем, как артист Буруля отделил от Божьего дара яичницу и предъявил ее публике и мне лично. 

Так впервые в жизни лицом к лицу я столкнулся с обратной от Высокого ­Искусства стороной — каботинством. 

На второй день, пользуясь допуском и блатом, я поджидал Смоктуновского у входа в его гримерку. Я хотел лицезреть Волшебника близко, понимая, что другой возможности, скорее всего, не представится. Дверь в гримерку была заперта, и я прогуливался неспешным шагом по служебному коридору туда-сюда, делая вид, что жду кого угодно, только не Его. Сейчас в таких неловких ситуациях выручает смартфон, в котором можно что-то бестолково листать и выглядеть при делах. 

Все артисты, напомаженные, в костюмах и в ажитации, были на месте, включая моего куратора Бурулю. Не было только Смоктуновского. До начала спектакля оставалось полчаса, и я заподозрил неладное. 

Я подошел к Буруле, нос которого от волнения покрылся потом, и поинтересовался, не случилось ли чего с И. М. Буруля по-отцовски взъерошил мне челку, указал толстым пальцем на запертую дверь и пробасил в ухо: «Они там чуть не с полудня. Готовятся». 

Позже, гораздо позже, когда я переехал в Москву, мне рассказывали, что Смоктуновский и вправду приходил в театр за три, а то и за четыре часа до спектакля, закрывался в своей гримуборной и, как бы сейчас сказали, медитировал

Так впервые в жизни я, кажется, почувствовал, что такое Служение.

Колумнист ELLE Игорь Григорьев о том, чем опасно Зазеркалье и Закулисье (фото 5)

И в тот самый момент, когда я это вроде уже как почувствовал, распахнулась волшебная дверь и коридор залился волшебным светом, я оторвался от артиста Бурули, повернулся на свет и увидел перед собой его источник. По моему телу пробежал фриссон.

С лица Смоктуновского не сходила широкая великодушная улыбка. Широко улыбались губы, глаза, улыбались брови и скуловые дуги. Мне казалось, что улыбались даже уши. Он был само блаженство. От него пахло ладаном, а над головой завис нимб. Я был ослеплен.

Так впервые в жизни я лицом к лицу столкнулся со Святым во плоти.

Надо сказать, что близкое приближение к объекту преклонения частенько оборачивается крушением, по ощущениям схожим с любовной катастрофой. Я помню, как, уже будучи в Москве и набирая обороты в светском обществе, я мечтал познакомиться с одним известным журналистом, моим кумиром, — и называть не буду, по какой он части, иначе вы его сразу опознаете, а это ни к чему. И вот мне представился случай — я был ему представлен, и мы стояли друг напротив друга, почти нос к носу, и изо рта его так нестерпимо воняло от нездоровых зубов, а может, откуда и поглубже, что с каждым произносимым им словом я невольно приседал все ниже и ниже, только бы уклониться от зоны поражения. Кумир мой рухнул в один момент, как Колосс Родосский во время землетрясения. 

Колосса потом, как известно, восстановили. Я своего кумира не смог.

Второй спектакль я смотрел из Закулисья, то есть изнутри и впритык. После того как рассеялся волшебный туман и ко мне вернулось зрение, я обнаружил на И.М. застиранную до мелких дырочек на воротнике рубашку, горбик на шее и лоснистую лысину. Мне стало неловко, будто рубашка, шея и голова принадлежали не Смоктуновскому, а мне. Я пытался побороть это чувство эстетической нечистоты, но у меня ничего не выходило. 

Колумнист ELLE Игорь Григорьев о том, чем опасно Зазеркалье и Закулисье (фото 7)

Главными действующими лицами спектакля с той точки, с которой я его смотрел, были пожилая артистка, игравшая жену Иванова, и артист, игравший лакея Иванова, еще пожилее, — оба ожидали своего выхода и глядели на сцену. «Жена», следя немигающим стеклянным глазом за действием и перебирая пальцами редкие волосы, говорила «лакею» с досадой и нараспев: «Сегодня на базаре купила селедку с горечью. Отрава, а не селедка».

Я смотрел другой спектакль, точно не тот, что был вчера.

Сент-Экзюпери в «Планете людей» писал, что Земля удивительно красива, если смотреть на нее издалека, а лучше всего — с другой планеты. А если приземлиться, можно очутиться на каком-нибудь заброшенном пустыре под столбом с одиноким фонарем и кучей мусора вокруг.

Прогнав от себя душный морок Закулисья, третьего дня я направился в городскую библиотеку с преступным планом. Я запросил подшивку журналов «Советский экран» за несколько лет и, устроившись в дальнем углу и вооружившись опасной бритвой, принялся резво вырезать страницы, на которых попадался Смоктуновский. Таких набралось около двух десятков. 

По дороге домой я забежал в канцелярскую лавку и купил лист «ватманской» бумаги. К вечеру у меня был готов пестрый коллаж из портретов Святого, кадров из его фильмов, цитат из «Гамлета» и «Берегись автомобиля». Это был мой ему подарок, в который я вложил благодарность, почтение, умиление, обожание, преданность, нежность, душу, сердце и проклевывающийся редакторский талант. Да это был не коллаж, это была картина-посвящение! Она дышала любовью!

После третьего и последнего спектакля я со свернутым рулоном бросился за кулисы, отыскал артиста Бурулю и, набравши в грудь воздуха, скороговоркой попросил представить меня Смоктуновскому.

Буруля был веселее обычного — родник радости, озорно плещущийся в покоцанной алюминиевой фляжке, бил из заднего кармана его парусиновых штанов не иссякая. На веселых парах, галопом, Буруля дотащил меня до волшебной двери и почти без стука в нее вломился.

«Иннокентий Михалыч, бога ради, наше местное дарование, исполняет Ромео в молодежном кружке, подает блестящие надежды и что-то, — тут Буруля, вероятно, для усиления эффекта приложил руку к сердцу, — желает вам вручить». 

И я вручил…

Колумнист ELLE Игорь Григорьев о том, чем опасно Зазеркалье и Закулисье (фото 9)

Спустя полгода наш молодежный кружок призвали на помощь в переезде главрежа театра Цветкова из одного кабинета в другой, попросторней. Среди книг, альбомов, тонких брошюрок, толстых папок, старых афиш и прочего хлама, который мы упаковывали в картонные коробки, я увидел белый «ватманский» рулон. В животе моем что-то оторвалось, а сердце приостановилось. Даже ленточка, завязанная «бантиком-восьмеркой», как однажды научила меня мама, была нетронутой. 

Как рассказали мне потом, уборщица театра обнаружила рулон в гримерке в тот же день, как И.М. покинул город, и отнесла его главрежу. И даже вроде как главреж делал звонок в Москву, чтобы известить И.М. об оставленном предмете, да не дозвонился. Так и пролежал предмет в углу кабинета нетронутым до авось-Бог-даст-когда-нибудь-еще-одной антрепризы. Но И.М. больше в наши края не заезжал. 

Зазеркалье напоминало Алисе шахматную доску, на которой все играют одну большую и веселую партию, и Алисе очень хотелось, чтобы ее приняли в эту игру. Хоть Пешкой, но лучше сразу Королевой. Но Пешку от Королевы отделяли целых ­восемь шахматных клеток. И когда она их все прошла, удивительный мир, в который она так стремилась, оказался сном и неправдой. Мороком.

Elle

Хёрст Шкулёв Паблишинг

Москва, ул. Шаболовка, дом 31б, 6-й подъезд (вход с Конного переулка)

Оставайтесь в курсе новых событий в мире звезд, моды и красоты

Получать уведомления

X
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE Decoration
Извините, произошла ошибка!
Попробуйте еще раз
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно.
Извините,
произошла ошибка!
Пробуйте еще раз