Долгое время весь мой скарб умещался в огромном пластиковом чемодане, который я купил за такие же огромные деньги в лондонском универмаге Selfriges. С этим чемоданом я был королем аэропортов. Он производил впечатление своим размером и цветом тропической фуксии. С ним я проколесил по белу свету лет десять, а то и больше — по гималайским кряжам его таскали шерпы, по болотистым джунглям Амазонки волокли носильщики кабокло. Я смешливо называл его Мистер Биг Тейсти за его габариты и аппетитный вид.

Колумнист ELLE Игорь Григорьев — о домах потерянных и обретенных (фото 1)

Мистер Биг Тейсти был крепок, послушен и предан своему хозяину. Так что не обнаружить его на багажной ленте по прибытии в аэропорт Марракеша было как минимум необычно.

— Салям. У меня пропал чемодан, — нервно выпалил я в окошко офиса потерянных вещей.

— Куда пропал? — в глазах ответственного клерка сверкнул гончий блеск, он лихо цокнул по клавишам загаженного мухами компьютера и обнаружил Мистера Биг Тейсти застрявшим в аэропорту Ниццы, откуда я прилетел.

Меня охватила паника.

— Не паникуйте, — приказал серьезный клерк. — Деньги при вас?

— При мне, — отчеканил я, как солдат, отправляющийся в разведку, и машинально схватился за кошелек.

— Значит, с голоду не умрете, на улице не останетесь, зубную щетку купите. А завтра чемодан доставим.

— Мне нужна МОЯ зубная щетка, — беспомощно запротестовал я в захлопнувшееся перед носом окошко.

Без своего верного спутника я вмиг сделался потерянным, как будто потерялся не чемодан, а я сам.

Понуро я ступил на брусчатку Джема-эль-Фна, главной площади Марракеша, которую мне нужно было пересечь по диагонали, чтобы попасть в свой риад.

Знахари и колдуны в графитных толстовках варили свои зелья из кусочков амбры, шкур варанов, рогов ящериц и кожи хамелеона

Солнце садилось, и над площадью поднимались костры. Десятки, если не сотни лоточников раскладывали куски мяса на открытых языках пламени. Дым клубами носился по площади и вместе с огненными всполохами заволакивал небо над впечатляющим представлением по мотивам арабских сказок в реальных декорациях древнего города.

Огненный свет лился отовсюду — от керосиновых ламп, освещавших повозки, доверху нагруженные апельсинами, от тусклых горелок над лотками с россыпями виноградных улиток, миндаля, лукума и жареной саранчи. Знахари и колдуны в графитных толстовках варили свои зелья из кусочков амбры, шкур варанов и рогов ящериц и кожи хамелеона. Заклинатели змей в пышных зеленых халатах дули волынками в разинутые пасти кобр. Гремели туземные оркестры. Под треск кимвалов и блеяние дудок танцевали полуголые акробаты. Они выкрикивали заклинания, трогали руками воздух, подминая его под себя, закатывали глаза, впадали в транс и, замерев истуканами, смотрели сквозь людей, навесы и стены. С минарета мечети Кутубия обезумевшими голосами оголтело орали муэдзины.

Непонятно как, но среди сотен всех этих шалых потешников меня нашел мой проводник. Чужака видно издалека.

Мы нырнули в лабиринт слабо освещенных улочек медины, резко свернули в совсем темный и безлюдный рукав и пошли по коридору меж высоченных охровых стен высотой с пятиэтажный дом. Казалось, что справа и слева от меня стоят две крепости, а я, изгнанник, бреду по разделяющему их рву прочь в пустыню.

Наконец в бесконечной стене без окон, орнаментов и каких-либо указателей возникла крохотная железная дверь, войти в которую можно было лишь нагнувшись.

Проводник постучал кольцом по металлу. Дверь открылась, я, наклонив голову, перешагнул порог, с опущенной головой прошел несколько шагов по тесному коридору, освещаемому с двух концов двумя лампадками. Еще один поворот, и я окончательно вынырнул из этого утомительного лабиринта, оказавшись в райском саду.

Да-да, именно так. В саду. И он был райским.

Сад цвел и пахнул во дворе, окруженном со всех сторон трехэтажными колонными галереями, освещаемыми лампами в абажурах из разноцветных стеклышек. Двор был размером с городской квартал. Среди агав, цветущих кактусов, финиковых пальм, обвитых лианами, жакарандовых и апельсиновых деревьев журчали фонтаны, вокруг которых на голубой глазурованной плитке дремали большие черепахи. Где-то поверх деревьев посвис­тывал ветер. Я поднял голову и увидел полную луну, зависшую аккурат надо мной.

Колумнист ELLE Игорь Григорьев — о домах потерянных и обретенных (фото 5)

Проводник передал меня Фатиме, улыбчивой девчушке, одетой в расписной берберский халат. Фатима поинтересовалась, есть ли при мне багаж. Я ответил, что только культурный. Фатима улыбнулась, но как-то казенно и, кажется, не в ответ моей великолепной шутке.

Мы прошли в мой номер в самом дальнем углу одной из галерей на третьем этаже. Фатима зажгла свечи, пожелала мне спокойной ночи и неслышно удалилась.

Я тут же сбросил с себя одежду, швырнул ее в угол и нырнул под шелковое покрывало.

Я прилетел в Марокко, чтобы найти себе дом. Меня будоражили истории эксцентричных миллионеров и свободных художников, переезжавших сюда на постоянное или временное место жительства из-за либерального законодательства, свободных нравов и тотальной дешевизны.

Началось все с месье Делакруа, который бежал из Парижа в Танжер в поисках простой незатейливой жизни. Марокканцы своим видом и характером напоминали ему древних греков. Под впечатлением от марокканских картин Делакруа сюда переехал месье Матисс. Пол Боулз писал здесь «Под покровом небес». За Боулзом примчался Берроуз и написал здесь «Голый завтрак». За Берроузом — Керуак, Капоте, Теннесси Уильямс, Боуи, «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Самый известный и самый красивый дом в Марракеше — синяя вилла «Мажорель» — принадлежал Иву Сен-Лорану. Сент-Экзюпери служил в Марокко начальником аэродрома, где останавливались на дозаправку французские самолеты. Пустыня, в которой совершает аварийную посадку Пилот из «Маленького принца», — это и есть марокканская Западная Сахара, которую Экзюпери считал самым мистическим местом на Земле. Конечно, мне было сюда.

И вот я был тут, возлегал на атласных простынях, готовый к новым авантюрам, но со мной не было моего верного друга Мистера Биг Тейсти, и это обстоятельство омрачало мою скулящую радость. Я представлял, как ему сейчас одиноко и тоскливо в этом паршивом аэропорту Ниццы.

Я открыл компьютер и обнаружил в почтовом ящике письмо от японской девушки Киоко, с которой познакомился в Ору-Прету, затерянном в бразильских джунглях городке, когда путешествовал по Южной Америке.

В Ору-Прету три дня кряду лил дождь.

На третий день я решил, что ни за что не останусь дома, одолжил у Ванессы зонт и пошел в город.

Дом Ванессы, очаровательной метис­ки, с которой я познакомился в Рио на пляже, одиноко стоял на одном из самых высоких холмов Ору-Прету, воткнувшись всей своей макушкой в дождевое облако.

Рай выглядит как сад, сад в доме — все равно что рай на небесах. Выставлять свой рай на обозрение — это хвастовство, а хвастовство — это почти что Безбожие

Дождь не падал, как ему было положено, с небес на землю, а как будто был растворен в воздухе, и дождевая пыль моталась туда-сюда из стороны в сторону и даже снизу вверх, залетала под зонт, под куртку и стекала миниатюрными струйками мне в штаны. Я брел внутри свинцового облака, и метрах в двадцати от меня уже не было видно ни зги.

Я направился было вниз по дороге к городу, как заметил на обочине щуплую одинокую фигурку, по виду не местную: рюкзак за плечами, походные гриндерсы, ветровка, завязанная узлом на талии. Фигурка, похоже, заблудилась, она вертела в руках карту, пытаясь совместить ее с местностью.

— Вы говорите по-английски? — спросил я, подойдя вплотную. Фигурка оторвалась от карты и подняла на меня смешливые раскосые глаза. — О, вы, наверное, японка?

— Yes, yes, — ответила японка и засмеялась.

— А чего вы смеетесь? — спросил я, недоумевая.

— А вы как человек дождя. Кругом дождь, и вы тут — раз — и человек, — японка изъяснялась по-английски через пень-колоду.

— А как вас зовут?

— Киоко.

Скользя подошвами по мокрым отполированным дорожным камням, мы побрели вниз в город.

Киоко было на вид лет восемнадцать, но выяснилось, что все тридцать. Работала она менеджером в крупном информационном агентстве в Токио, отпросилась у босса в отпуск на год, второй месяц колесила по Бразилии.

Мы зашли в первую попавшуюся кафешку, чтобы согреться.

— Ты, Киоко, моя первая японка. Я не встречал раньше японцев.

— А ты — первый русский.

— Ну, круто. Не скучаешь по дому?

— Нет. У меня нет семьи, нет детей. Я находить их везде, куда поеду. Где находить, там мой дом.

— Разве это не грустно?

— Совсем нет, — ответила Киоко и снова рассмеялась.

А я опечалился. Меня поразила обыденность, с какой Киоко произнесла эти слова. И вот так мы сидели там, в пустом придорожном кафе, два странника, которые повстречались для того, чтобы уверить друг друга в том, что в нашем одиночестве нет ничего необычного, а уж тем более печального.

Колумнист ELLE Игорь Григорьев — о домах потерянных и обретенных (фото 9)

Я довел Киоко до ее отеля.

На пороге паусады мы пожали друг другу руки, и, перед тем как расстаться, я задал вопрос, который не давал мне покоя.

— Разве одному жить на свете не ­грустно?

— Открывай веселые ворота! — непонятно ответила Киоко и снова рассмеялась.

— Веселые ворота? — я тоже улыбался, но глупейшим образом.

— Ну да, у нас в Японии говорят, что счастье заходит только в веселые ворота, — пояснила Киоко. — Давай, Игорь-сан, открывай веселые ворота!

Сон не приходил, я перечитывал письмо от Киоко, в котором она битым английским языком сообщала примерно следующее: «Дорогой Игорь-сан, я все время вспоминать нашу встречу в Ору-Прету. Иногда есть такие встречи, когда между людьми строится мост. Может, мы и не встретимся уже, но этот мост соединять нас вечность».

Сон не приходил. Повертевшись под покрывалом, я спустился в сад.

— Вам не спится? — поинтересовалась Фатима, дежурившая за приемной конторкой.

— Слишком тут, знаете, красиво, чтобы спать, — неожиданно нашелся я.

— О да, этому дому уже сто лет.

— А саду?

— И саду сто лет.

— А почему вы его прячете за стенами? Разве не здорово было бы делиться такой красотой с вольными горожанами?

И Фатима, довольная тем, что нашелся собеседник, с которым можно было скоротать время в тягучей марокканской ночи, рассказала, что для мусульман, большинство которых живет в пустыне, рай выглядит как сад, что сад в доме — все равно что рай на небесах и что выставлять свой рай на обозрение — это хвастовство, а хвастовство — это почти что безбожие.

Утром первым рейсом из Ниццы прибыл Мистер Биг Тейсти. До моего риада его доставил ослик Мансур, а потом двое носильщиков бережно и почтенно — как арабского визиря — внесли его в номер и водрузили по центру персидского ковра. Мы обнялись и расцеловались.

Мистер Биг Тейсти выдал мне чистую майку, любимую зубную щетку и одеколон «Деметер Дуст». В общем, это и все, что мне было нужно, чтобы снова почувствовать себя человеком, а весь остальной великий скарб, педантично сложенный в чемоданном чреве, тут же показался мне излишней роскошью.

К завтраку я вышел свежевыбритым, пахучим и в совершенно безоблачном ­настроении.

— Салям, любезный! — бросил я официанту с серебряным кувшином в руках. — Киф аль халь, как говорится!

— Бонжур, сэ трэ бон, — ответил официант и плеснул мне в чашку душистого кофе.

— Погода сегодня чудо как хороша! — не унимался я, уже по-французски. — И какой румяный круассан!

— Кааб-эль-гзаль, месье, — официант придвинул ко мне тарелку со сдобой.

— Какой восхитительный кааб-эль-гзаль! — с выражением живейшего удовлетворения воскликнул я, надкусывая сладкий рогалик. Несколько зернышек молотого миндаля выпали из кааб-эль-гзаля и повисли на моей бородке. Любезный официант, застенчиво улыбаясь, протянул мне кипенно-белую хрустящую салфетку.

— Шукран, как говорится, шукран! — кажется, я постепенно возвращался к жизни и вновь отворял ей свои веселые ворота.

Позавтракав, я вышел из риада, широким дромадерским шагом ступил на залитую утренним солнцем площадь Джема-эль-Фна и, приподнимаясь на цыпочки от распиравшего меня счастья, с ошалелым видом растворился в беззаботно галдящей толпе.