Отношения

Любовь и секс, психология отношений в семье, секреты успешной карьеры и высокой самооценки - узнавайте больше о себе и своих близких.

Игорь Григорьев. Приметы святого. Часть 1

Эксклюзивно для журнала Elle музыкант Игорь Григорьев представляет отрывки из рукописи, которая, возможно, оформится в книгу. А возможно, и нет

В тихий послеобеденный час я лежал в объятиях сладко-липкой лени на кровати, в которой провел самые счастливые часы жизни, и размышлял о собственном совершенстве. Поводом к такому течению мыслей стали «Арийские Веды», книжка загадочного дореволюционного издательства Калужской губернской управы, моргнувшая мне с букинистического развала по пути из ресторана.

Игорь Григорьев. Приметы святого. Часть 1 (фото 1)

Ведам, как утверждало предисловие издательства, было пять тысяч лет, и открывались они списком примет, по которым в человеке по отвлеченным, но показательным значениям можно было заподозрить святого. Беглого взгляда хватило мне, мистику и аскету, поносившему на своем веку разных жизненных вериг, чтобы понять, что речь в книжке шла обо мне.

БЕССТРАШИЕ

Однажды я проявил бесстрашие, когда заломал пьянчужку ростом ниже меня на голову и уже на сажень в плечах. Пьянчужка стоял прямо передо мной в очереди за мороженым и как-то незло бузил — в его пьяной голове возникали веселые галлюцинации, которыми он тут же делился с очередью. Было жарко, раскаленный асфальт шипел под ногами, очередь желала побыстрее охладиться, а пьянчужка, упершись руками в окошко будки, доканывал продавщицу междометиями и обрывками фраз. Кто-то в очереди возмущенно засопел. Потом дама с халой на голове в конце хвоста подала спертый истеричный вопль. Пьянчужка поймал спиной нервные вибрации, шатко покрутил вокруг себя головой и вернулся к нечленораздельной беседе с терпеливой продавщицей.

То, что произошло дальше, наверное, можно объяснить тем, что больше всех в очереди мороженого хотел я. Сначала я почувствовал, как лопнул сосуд в моем правом глазу, потом в животе что-то булькнуло, в груди что-то стукнуло, мои руки сами собой вцепились в шиворот сукиного сына и выбросили его на тротуар. Стремительность маневра, которого я сам от себя не ожидал, напоминала хлопок мышеловки, на которую нечаянно наступили ногой.

Пьянчужка резво прокатился бревном по пешеходной части, на медленных оборотах перевалил через бордюр и распластался лягушкой на обочине дороги.

«Маладец! — раздалось с конца очереди. — Хоть один нашелся!»

В голосе дамы с халой истерика сменилась на восторг и обожание.

«Маладец!» — подумал я про себя и, ­полизывая эскимо «Снежок», торжественно, как бесстрашный царь Макар, поплыл дальше по Новому Арбату.

С тех пор лично я отмечаю День защитника Отечества не в феврале, а в июле, когда разморенные жарой граждане нуждаются в защите наиболее всего.

ЧИСТОТА СЕРДЦА

Под воротами моего отеля в Катманду, где я проживал в тихом дауншифтинговом одиночестве, сидел подозрительно жирный непалец и рисовал картинки. Подозрительность моя основывалась на том, что все непальцы нищие, перебиваются с риса на воду и жирными не бывают. Еще одна не­обычность состояла в том, что непалец рисовал море, до которого от Катманду, как до Луны, поэтому море было воображаемым и похожим на темную лужу, окаймленную заснеженными гималайскими пиками. Горы были изображены натуралистично, поскольку торчали, куда ни посмотри, как куличи в пасхальный день.

И вот этот подозрительный непалец сидел там, тяжело свистел бронхами, точил свой свинцовый карандаш о бумагу и ласково приставал к постояльцам отеля, протягивая им морские пейзажи в надежде на то, что кто-то на них позарится. Меня, выходящего из этих ворот по несколько раз на дню, маринист доставал с особым цинизмом, потому что я всегда был одет с покушением на моду и, видимо, выглядел в его глазах ценителем прекрасного.

И вот однажды, озверев от его приставаний, я от всего своего чистого сердца попросил его запомнить мое лицо и никогда больше не тыкать в него своим «дерьмом». Вот так и сказал — без лишних экивоков, но с соблюдением причин и следствий: «Don’t show me your shit because I live here». Всё.

Мне привиделось черное, как антрацит, и густое, как деготь, море, в котором увяз приблуда-шмель

На следующий день, выходя из отеля на завтрак, мы встретились взглядами. Я на всякий случай метнул в него предупредительную молнию, отчего непалец как-то извиняюще заулыбался, опустил глаза, а потом, когда их поднял, мое чистое сердце сжалось в жалкий детский кулачок. Я уже видел такие глаза однажды, когда лупил своего лабрадора Робина за разгрызенный в щепки зонтик от Жан-Поля Готье. Такие глаза народ так и называет — «глазами побитой собаки». В общем, сердце мое сжалось и не разжималось до конца завтрака.

На обратном пути я подошел к охраннику отеля и поинтересовался, знает ли он человека, который сидит у калитки. Охранник кивнул головой вбок, что по-непальски то же самое, что во всем мире просто кивнуть головой, и сообщил, что мистер Танвир раньше работал иллюстратором в газете, потом серьезно заболел и его из газеты вышвырнули. И вот он сидит теперь под отелем и зарабатывает на жизнь единственным, что умеет в этой жизни. Рисованием.

— А чего это он такой толстый? — с прищуром поинтересовался я.

— Because his heart is fat, — и охранник показал руками предполагаемое сердце мистера Танвира размером с дыню.

Когда я поднимался по лестнице в номер, до меня дошло, что он имел в виду. Это то, отчего умер Марлон Брандо. Стресс, сплин, тупик — и сердце перестает трудиться, как бы разочаровывается в этом мире, притихает и начинает заплывать жиром.

Собираясь на ланч, я больше всего на свете желал, чтобы этого художника под воротами не было. Ну, чтобы он пропал куда-нибудь, провалился под землю, что ли, или, на худой конец, нашел себе другую точку — в Тамеле есть отели и побогаче. Но он ведь, лишенец, будет там сидеть. А выдержка у меня ни к черту: глазная мышца дернется — и я опять встречусь с этими побитыми глазами. А сердце мое не камень. Придется подойти и раскошелиться на морской пейзаж.

Приготовив на всякий случай пару рупий, я подошел к воротам, но художника там и правда не было. «Наверное, провалился все-таки», — подумал я и с чистым сердцем вышел из отеля.

С чистым сердцем я отобедал куриной масалой и ароматнейшим наном, с чистым сердцем вернулся в отель, с чистым сердцем развалился на зеленой травке в своем садике и заказал имбирный чай с медом и лаймом. Мое чистое сердце билось на прежней безмятежной частоте. Его ничто не беспокоило.

Художника не было и на следующее утро.

Завтракая салатом из свежайших фруктов под шапкой нежнейшего домашнего ласси, я уловил тревожное жужжание в теле, будто туда залетел заблудившийся шмель и докучающе бьется о стенки в поисках отверстия, чтобы выбраться наружу. Я отложил в сторону утреннюю газету и, заложив руки назад, со смущенной душой побрел в отель.

У ворот я спросил охранника, куда ­подевался художник.

«Мистер Танвир в госпитале. Heart attack», — охранник закачал головой, как китайская собачка на торпеде автомобиля.

Первой моей мыслью была самая что ни на есть великодушная — узнать адрес госпиталя и навестить бедного художника, но она как-то скоро испарилась. В тот день мне предстояли прогулка в буддийский монастырь Копан, чудесный обед из тибетских пельменей момо, сеанс медитации, вечернее романтическое свидание и массаж ног. Шмель внутри моих покоев перестал жужжать, а, скорее всего, нашел дырку и вылетел.

О художнике я вспомнил коротко, несколько месяцев спустя, когда покидал отель и все расчудесное гималайское королевство. Выходя за ворота, я увидел черное, как антрацит, и густое, как деготь, море, в котором увяз приблуда-шмель. Шмель уже не жужжал, а лишь только месил лапками темную жижу, через секунду поглотившую его с концами.

НЕПОКОЛЕБИМОСТЬ В ПОЗНАНИИ

Во времена моего детства в деревенском клубе по выходным показывали индийские фильмы и киножурнал «Хочу все знать», сборник научпоп-короткометражек для пытливых парубков типа меня, интересующихся бесполезными вопросами исключительно умозрительного характера: из чего состоит мел, как работает магнит и почему люди не летают. Так что я ходил в кино не столько ради дурацких блокбастеров, сколько по причине благородного побуждения к просвещению, невесть откуда во мне взявшемуся.

Еще я был подписан на журналы «Юный натуралист», «Юный техник», «Моделист-конструктор», «Всемирный следопыт», «Искатель», «Знание — сила», «Техника — молодежи» и, конечно, на «Науку и жизнь». Семейный бюджет трещал по швам, но мама успокаивалась тем, что сын пойдет либо в ученые, либо, на худой конец, в инженеры.

Итогами моей тяги к знаниям стали:

• разобранная трубка телевизора «Рубин» после тщетных попыток отыскать в ней дикторов Центрального телевидения Кириллова и Шатилову;

• кража (со взломом) реторты из лаборатории колхозного молокозавода для варки веселого клея на основе карбида;

• блэкаут в деревне после короткого замыкания, вызванного попыткой подключить лампочку с елочной гирлянды к патрону настольной лампы;

• падение с шелковицы после неудачного опыта прививки ей стебля комнатного плюща;

• ну и, наконец, варварски отрезанная ­ночью бабушкина коса для экспериментов по органической химии.

По прошествии многих лет моя ­непоколебимость в познании не только не ­ослабела, а, напротив, обросла курсами, секциями, кружками, аттестатами, дипломами, грамотами и целой крепостной стеной из словарей, биографий, монографий и энциклопедий. Я и сейчас люблю постоять возле этой стены, переводя взгляд с одного корешка на другой, один другого краше.

Игорь Григорьев. Приметы святого. Часть 1 (фото 5)

Иногда я меняю их ранжир, потому что мне кажется, что размер или цвет переплета не сочетаются с томиком по соседству или торчат слишком назойливым пятном на общем выдержанном фоне этого ковчега вселенской мысли, рядом с которым я становлюсь чище, глубже, тоньше, выше и шире.

МИЛОСЕРДИЕ

В подвале старого арбатского особняка, в котором я проживал еще до отъезда в Латинскую Америку, открыли продуктовую лавку, в которую я спускался каждое утро за творожком «Чудо» и простоквашей «Витязь». Как частый посетитель лавки, я не мог не заметить худющую бабулю в цигейковом пальтишке, которая каждый раз, когда я ее там встречал, смотрела на витрины и ничего не покупала.

Где-то на второй неделе наблюдений я отвел в сторону обедавшую за прилавком работницу торговли Зосю и тихонько спросил, чего тут эта бабушка делает. Зося, сохранившаяся со времен Дефицита женщина с красным матросским лицом, вычмокнула губой застрявший в зубном мосту обеденный хрящик и, наклонившись к моему уху, сообщила, что дети бабушку бросили, живет она тут неподалеку и каждый день «заходит на еду посмотреть».

Я вручил Зосе пятьсот рублей и велел выдать бабушке всего, чего та пожелает.

«Все паняла», — Зося заговорщически опустила веки, одновременно подняв указательный палец кверху, и с фальшивой улыбкой энтузиастки отправилась на выполнение благородной миссии.

Пока я ковырялся в овощах, Зося шепталась с бабушкой и до моей спины доносились обрывки старческих вздохов: «Кто? Он?» «Господи...» «Да как так?» «Да ведь...»

«Короче. Матвевна. Бери чего надо. Не стесняйся. Все уплочено», — как-то неожиданно громко подытожила секретные переговоры Зося, и в этот момент я обернулся.

Обе женщины смотрели в мою сторону. Одна — венценосно, другая — испуганно и жалко. Я быстро отвернулся, сделал вид, что ни при чем, и продолжил ковыряться в ящике с картошкой, которую и не ем вовсе.

Я услышал, как сначала бабушка попросила «немножко сырку», потом «маленькую веточку виноградика», но тут же от него отказалась, потому что «дорого». А потом как-то запнулась.

Я обернулся снова и увидел, как, спотыкаясь, бабушка спешно поднимается по ступенькам на выход. «Матвевна, ты чего? Гляньте на нее. Куда там! Делай им потом тут благатварителность...»

Ни на секунду не сомневавшаяся в человеческой неблагодарности Зося махала вслед ретирующейся бабушке пакетом, в котором лежал плавленый сырок «Дружба» и пакет молока «Пастушок».

Дальше я не думал. Я вырвал пакет из Зосиных рук, выбежал из подвала, выскочил на Власьевский, осмотрелся — бабушки и след простыл. Я повернул обратно, пробежал через арку во внутренний двор и увидел, как старушка, обнаружив несвойственную для ее возраста шустрость, убегает по аллее в сторону соседнего Лаврушинского переулка.

Я хотел убежать... в египетскую пустыню, и чтоб в пустыне сидел какой-нибудь ветхий святой, посвятее меня, и чтобы он остудил мое закипевшее сердце

Я настиг ее у подъезда дома — ее дома или дома, в подъезде которого она хотела скрыться, не могу сказать — и молча ­протянул пакет.

«Не надо, сынок, — бабушка не поднимала головы. — Я не могу... Мне стыдно, сынок...»

Я онемел. Я увидел, как по ее впалой щеке, по ее тонкой иссохшейся шее катилась тихая медленная слеза.

Я был сбит с толку. Я наливался беспомощной злобой. Моя система координат коротила, и я ощущал запах гари, исходящий из моих печенок и жил. Я произносил про себя какой-то гневный монолог, заикаясь, кляня этот мир, и обращался к богам с просьбой уговорить эту застенчивую старуху скорее взять этот чертов пакет с сырком и молоком.

Но больше всего я хотел убежать. Сбежать от этой вредной бабки. В обратную сторону, по той же аллее, но чтобы аллея эта привела меня не в мой арбатский дворик, а в египетскую пустыню, и чтоб в пустыне сидел какой-нибудь ветхий святой, посвятее меня, и чтобы он остудил мое закипевшее сердце.

Ночь, ночь, ночь спускалась на кривые арбатские переулки, на весь город, на весь белый свет. Медлить было ни к чему. Я взял руку Матвевны, разжал кулак, вложил в него пакет, зажал кулак. И пошел обратно. Тут же развернулся, как солдат на плацу по команде. Спешно подошел к бабке и одним точным движением руки вонзил в карман ее куцего пальтишки все денежные бумаженции, что были при мне. И опять пошел обратно. Быстро-быстро. Опустив голову. Низко-низко. Точно так же, как пару минут назад убегала от меня эта ужасная старуха.

САМООБЛАДАНИЕ

Последний раз я практиковал самообладание сегодня утром. Дело в том, что мне приснился исключительный эротический сон, и когда, проснувшись, я заглянул под одеяло, то понял, что надо срочно брать себя в руки. Что я и сделал.

Долгое время я полагал, что самообладанием занимаются только те, у кого нет возможности обладать другими. Потом постепенно я открыл, что все знакомые вокруг — женатые, замужние или просто при ком-то — занимаются самообладанием с не меньшим энтузиазмом, чем те, которые, как я, ни при ком. Потому что, как оказалось, самообладание — вещь вовсе не субститутивная, а очень даже самодостаточная. Прочувствовав это, я избавился от еще одного комплекса неполноценности и сделал еще один важный шаг в сторону всесторонней святости.

(Продолжение следует)

Elle

Хёрст Шкулёв Паблишинг

Москва, ул. Шаболовка, дом 31б, 6-й подъезд (вход с Конного переулка)

Оставайтесь в курсе новых событий в мире звезд, моды и красоты

Получать уведомления

X
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE Decoration
Извините, произошла ошибка!
Попробуйте еще раз
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно.
Извините,
произошла ошибка!
Пробуйте еще раз