Отношения

Любовь и секс, психология отношений в семье, секреты успешной карьеры и высокой самооценки - узнавайте больше о себе и своих близких.

Игорь Григорьев. Мое белое братство. Часть 2

Эксклюзивно для журнала Elle музыкант Игорь Григорьев представляет отрывки из рукописи, которая, возможно, оформится в книгу. А возможно, и нет

В шесть начало смеркаться, и я решил прогуляться по парку. На выходе из гестхауса меня остановил портье.

«В это время вы не можете появляться на территории ашрама в маруновом. Только в белом!»

Черт, я совсем забыл. Начиная с 18:40 тут происходит главное событие дня — Вечерняя Встреча Братства Белых Роб.

Игорь Григорьев. Мое белое братство. Часть 2 (фото 1)

«Наденьте простую белую чистую робу. Длина робы — от плеча до щиколотки. Перед встречей примите душ, не пользуйтесь ароматизирующими веществами. В аудитории нельзя кашлять и чихать. Если вы кашляете, пожалуйста, выйдите...»

ТАНЦЫ В ПИРАМИДЕ

Аудиториум — огромная черная пирамида, окруженная по периметру тихим рукотворным озерком. Перед дорожкой, ведущей к пирамиде через воду, стоит большая индусская женщина и поглаживает по бокам сестер и братьев металлоискателем на предмет камер и телефонов. Снимать категорически нельзя.

Черная пирамида изнутри вся в белом мраморе. Братья и сестры — тоже в белом — сидят на ковриках и просто на мраморном полу. Гнут спины, тянут шеи, закатывают глаза, нашептывают мантры. Общий фон, как говорится, выдержан. Я нахожу себе место в углу, чтобы, во-первых, за всеми наблюдать, а во-вторых, чтобы не врезаться в гущу, потому что не имею никакого представления о том, что будет.

Ровно в семь звучит гонг и под куполом вспыхивает гигантский видеоэкран, и в нем на фоне звездного неба появляется Сам!

С бородой до пупка, одетый в шапку-таблетку и парчовый халат с подкладными плечами, с длиннющими отманикюренными ногтями и часами с бриллиантовой россыпью на руке, Ошо похож на злого волшебника из Магриба, завладевшего лампой, в которой живет джинн.

Ошо начинает проповедь. Я рассматриваю картину в перспективе. Мне интересно, как почивший 22 года тому назад учитель продолжает гипнотизировать своих учеников, ежевечерне являясь к ним грозным и комичным аватаром.

ЧТО Я ЗНАЛ ПРО ОШО НА ТОТ МОМЕНТ?

Дело было в 1960-х. Молодой преподаватель философии обладал кучей талантов, но один из них был непревзойденным — ему не было равных в искусстве спора. Ошо критически относился ко всему, что его окружало, и спорил со всеми, кто попадался под руку, — с джайнистами, мусульманами, христианами, брахманами, кшатриями, шудрами. Ему в общем было все равно, с кем и о чем спорить, лишь бы спорить. Ошо был бунтарем без причины, и за это его обожала университетская молодежь. В тридцать с небольшим Ошо понял, что его стезя — проповедничество, и поехал с лекциями по Индии.

Ошо разъезжал на осле и бранил все, к чему прикасался его мятежный ум.

Молодежь вилась вокруг нового златоуста толпами и готова была ради него на все. К Ошо золотистыми ручьями потекли деньги.

В 40 лет он принимает от рук верноподданных титул «Благословенный», перебирается в Пуну, устраивает здесь на шести акрах земли автономное царство-государство, а за ним сюда со всех концов света подтягиваются тысячи молодых искателей просветления.

Больше всего подтянулось молодых американцев. Слух об индийском учителе, ниспровергавшем старые религии и проповедовавшем свободу через секс, наркотики и прочие гедонистические штучки, распространялся среди поколения западных хиппи со скоростью лесного пожара в жаркий индийский день.

Вот как описывал израильский писатель Ури Лотан, проживший в коммуне Ошо семь лет, свои встречи с Благословенным:

«Я слышал об этом месте и о той свободе, которая там царила, — прежде всего свободе сексуальной. Индия, экзотика, дешевые наркотики, красивые девушки — что еще нужно, когда тебе всего 25, но ты уже звезда? Когда ты сидишь на лекциях рядом с Мастером, это считается большой честью и все девушки коммуны хотят с тобой спать. Все остальное меня тогда мало интересовало. Я в отличие от большинства членов коммуны оказался в числе тех, кто лично общался с Ошо. И скажу, что человек он невероятно умный, красивый и притягательный — с завораживающим глубоким голосом, плавными движениями рук... Когда я записывал лекции Ошо, сидя у его ног, меня охватывало ощущение, что я нахожусь рядом с генератором, — такая мощная энергия шла от него. Ошо, несомненно, обладал гипнотическими способностями. Однажды, беседуя с ним наедине, я впал в такую эйфорию, что меня вынесли из его комнаты на руках, я смеялся от счастья и не мог остановиться в течение нескольких часов. Одним словом, я и сам не заметил, как оказался в полной власти Ошо. Моя зависимость от него была сродни наркотической».

Индия, экзотика, дешевые наркотики, красивые девушки — что еще нужно, когда тебе всего 25, но ты уже звезда?

Ошо вещает полчаса. Я сижу в полулотосе, моя правая нога затекла, я ворочаюсь, как курица на яйцах, и тут из динамиков начинает греметь музыка то ли балканская, то ли еврейская, что-то типа «Хавы нагилы», и адепты пускаются в пляс.

Танцуют кто во что горазд, но некоторые выделывают такие кренделя, что глаз не оторвать. Широкоплечая тетка рядом так бешено вертит руками, что становится похожа на мельницу, на которую обрушился ураган. Другая тетка с белой повязкой на глазах сучит руками взад-вперед, как будто отбивается от приставалы, на которого страшно взглянуть. Если приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки, то можно запросто заполучить под дых. Чуть поодаль в сушеной фигуре я признаю бабу Зиту, она танцует польку-кокетку и обмахивается свастикой. Я чувствую себя как бы не в своей тарелке и понимаю, что надо быстро включаться, иначе раскусят и прогонят, а я — часть Белого Братства. И Ошо — отец наш.

В какой-то момент музыка резко обрывается, и в этой короткой паузе сотня братьев и сестер вскидывает руки кверху, громогласно выдыхая: «ОШО!» Гвалт ударяется о стены пирамиды и с удвоенной силой возвращается к братьям и сестрам, от чего они еще пуще заводятся.

Из инструкции по вечерней медитации:

«Крик должен быть действительно сильным. Он должен быть точно, как рычание льва, исходящее из живота. Он не просто образуется вашим языком, даже не вашим горлом или вашим сердцем. Он обнаруживается прямо под пупком. Это место, из которого вы пришли. Жизненный центр „хара“ как раз под пупком, на пять сантиметров ниже пупка…»

Меня захватывает танец, я постепенно вхожу в раж, и если бы не белое платье, то меня легко можно принять за подвыпившего на свадьбе шафера.

После третьего громоподобного «ОШО!» начинается настоящее умопомешательство. Разогретые «Хавой нагилой» братья и сестры принимаются выделывать такие коленца, что мне мерещится дискотека в лечебнице для ­душевнобольных.

И тут широкоплечая тетка-мельница вложила четыре пальца в рот и ни с того ни с сего свистнула мне в ухо, и без того оглохшее от отита, который открылся после того, как, бродя по окрестностям Мумбая, я освежился под чудесным лесным водопадиком с мусором и навозом. Моей первой реакцией было взаимно врезать по ее уху, но она вдруг встала на одну ногу и со свистом поскакала на этой ноге по залу. И никто, кроме меня, на нее даже не взглянул.

Игорь Григорьев. Мое белое братство. Часть 2 (фото 5)

Справа от меня человек-женёк ругался на каком-то неведомом азиатском языке, хотя рожа у него была — как у Джаи — самая что ни на есть рязанская. С каждой новой порцией брани Женёк еще больше свирепел и покрывался пунцовыми пятнами. Другой справа преодолевал гравитацию — согнув руки в локтях, он махал ими, как пытающийся оторваться от земли петух. Известно, что петух — это птица, которая не летает, а если летает, то немножко. Подскакивая, он испускал глухие утробные звуки, какие могут послышаться пугливому путнику, заблудившемуся в лесу, кишащему ­привидениями.

Цирк, разворачивавшийся передо мной, был не для слабонервных, и я понял, что единственным способом избежать травмы, как психической, так и физической, было отдаться всеобщему ­умопомешательству.

Сначала я запрыгал, как на батуте, высоко подкидывая зад и потрясывая головой на манер эпилептика в разгар припадка. Напрыгавшись вдоволь и оказавшись по центру пирамиды, я набрал в грудь столько воздуха, что его хватило бы на пять минут подводного плавания, вытаращил глаза и прокричал, что было сил: «А ИДИТЕ ВЫ ВСЕ НА Х...Й!»

Мой голос оторвался от точки «хара», прошел через глотку, ударился в нижнее небо и, отрезонировав, вышел из меня не львиным рыком — как бы не так! — а трубным слоновьим ревом. На мгновенье мне стало неловко за столь радикальную эксплозию, но до меня никому не было дела. В конце концов я не сделал ничего противоречащего инструкции. «Кричите, смейтесь, плачьте, шумите... делайте жесты... Просто позвольте происходить всему, что приходит вам на ум, не беспокоясь о рациональности, разумности, значении, смысле, — как это делают птицы. Будьте искренними... сделайте это по-настоящему... Просто сойдите с ума».

Выпулив из себя то, что, видимо, накопилось на душе за последние дни пребывания в ашраме, мне захотелось большего. Я превращался в первоклассного сумасшедшего.

В это время мимо меня со свистом пронеслась тетка-мельница, и, если б я вовремя не отпрыгнул, она бы точно сбила меня с ног. Мне захотелось ее догнать и заделать ей крепкого пенделя, но тетка оказалась такой резвой зверюгой, что, пока я представлял, с каким наслаждением я поддам ей под зад, она бесследно растворилась в толпе. Обиды моей не было предела. Я собрал последние силы, направил их в точку, из которой пришел в этот мир, и достал оттуда звук, которому позавидовал бы Джельсомино, кудрявый юноша с очень громким голосом.

«А ПОШЛА ТЫ НА Х...Й!» — завопил я в сторону, куда умотала мельница-свистунья.

И тут случилось паскудное. За полсекунды до второй моей эксплозии ударил гонг, и музыка резко стихла. Мой крик шаровой молнией поднялся под свод пирамиды и завис там в полной, я бы сказал фундаментальной, тишине.

Мое оглохшее ухо горело и звенело, как будто его смолили паяльной лампой. Я повернул голову в сторону, откуда звенело, и напоролся на пристальный взгляд Бэллы, полный сочувствия и снисходительности одновременно. И если бы не отец наш Ошо, то я от стыда провалился бы сквозь мраморный пол пирамиды. В озерко.

Гуру появился на экране внезапно, как галлюцинация, выпучил глаза и крякнул на индусском английском что-то такое, от чего все грохнулись наземь так порывисто, будто всем подрубили ноги. Я один стоял посреди сотни тел, застывших в позах воинов, павших на поле брани, и хлопал глазами, осмысливая конфуз, так феерически завершивший мою первую в жизни динамическую медитацию. Я был похож на белое пугало, поставленное охранять покой погрузившегося в нирвану Братства от посягательств какой-нибудь безмозглой собирающейся чихнуть твари.

Я выдохнул, да так жалобно, что к выдоху примешался прискорбный стон. Усевшись на колени, я смиренно смотрел на Ошо, как будто просил у него прощения. По мою правую руку лежал присмиревший грубиян-женёк и икал тихо, но с поразительной быстротой. Слева валялся человек-петух и остановившимися глазами тоскливо смотрел в центр купола, куда у него так и не вышло долететь. Чуть поодаль распласталась жертва приставалы-невидимки. Не хватало только женщины-свистуньи, на ее счастье она ускакала неведомо куда.

Ночь была елейна. В кучевых облаках путалась бледная луна. В кустах громко молились цикады

«Каждый вечер эти несколько моментов — самые ценные в вашей жизни. Каждый вечер столько живых будд собираются здесь, это место становится самым важным во всем мире».

Расходились все воодушевленными. И только я, приосанившись, бесшумно скользил вдоль стены пирамиды, стараясь не попасться на глаза Джае, бабе Зите, Вэлдану, калифорнийкам. И, упаси Боже, Бэлле.

ТАНЦЫ НА ОПУШКЕ

Вечером в ашраме устраивали дискотеку, и туда разрешалось прийти в светском. В белых шортах, пошитых за триста рупий у раджастанского кутюрье, в черной майке с Эми Уайнхаус, нарисованной штрихпунктирной техникой, какой пишут портреты для надгробных памятников, насвистывая песню Bang-Bang из репертуара Нэнси Синатры, я отправился на танцы.

На небольшом пятачке в глубине подлеска — буквально на опушке — под бубнеж двух расстроенных «колонок» ритмично двигалось человек десять. Столько же сидело за баром. В баре подавали безалкогольные напитки.

Ночь была елейна. В кучевых облаках путалась бледная луна. В кустах громко молились цикады. Воздух, пропитанный ароматами пряностей из столовой, курительных палочек и ночных цветов с примесью пикантных горьких ноток, доносящихся из мусорки и сортира, которые в Индии всегда рядом, этот терпкий воздух стоял колом, дурманил и располагал скорее к созерцанию, нежели к перемещению. Я засел за бар, заказал воды и, положив щеку на ладонь, стал меланхолично изучать веселящихся.

Главной плясуньей была бабушка Зита из Корнволла. Под забубенную гадость типа Бритни Спирс бабушка выдавала резвый болливуд-дэнс, забористо крутя бедрами. Свастика была при ней.

«Вот оно, чистое сознание», — подумал я и даже немного ей позавидовал. Меня бы ни за что не хватило ни на польку-кокетку, ни на болливуд-дэнс, ни даже на просто помесить ногами без доброго стакана Jack Daniel’s с колой. А лучше двух.

Баба Зита послала мне воздушный поцелуй, на что я в ответ приветственно поднял бутылку с минеральной водой.

Все-таки нас, несчастных, кое-что объединяло. Мы оба прилетели из-за тридевяти земель сюда, в эту индийскую долину, чтобы еще раз понять что-то, что понятно любому, живущему больше 16 лет. Жизнь — унылое говно, а мы здесь подневольные ассенизаторы, расчищающие от него свои маленькие полянки.

После третьего громоподобного «ОШО!» начинается умопомешательство. Разогретые «Хавой нагилой» братья и сестры принимаются выделывать такие коленца, что мне мерещится дискотека в лечебнице для душевнобольных

Мне вдруг захотелось поделиться своей мыслью с этой нежной морщинистой бабушкой, разделить с ней ее сердечную пену, и я было направился к ней, но тут в танцевальный круг впорхнули две гарцеватые калифорнийки и, сцепившись с бабушкой локтями, закружили ее в стремительном матчише.

Всеобщая игра в поддавки продолжалась: Король лишается своего статуса, Короля можно ставить под удар, проведенную пешку можно превращать в Короля. Рокировок нет. Выигрывает тот, кто проигрывает. Потому что у проигравшего все впереди. А Король все равно останется при своем.

БЭЛЛА (ОКОНЧАНИЕ)

Я соскочил с барного стула и направился за бамбуковую изгородь, за которой ­разрешалось курить. И только я чиркнул зажигалкой, как из темноты, подобно лику, обнажающемуся в небесах при вспышке молнии, явилось лицо Бэллы. ­Сначала я подумал, что мне померещилось, но нет, это действительно была она.

Бэлла курила, облокотившись о деревянного Будду, и с присвистом выдыхала дым из прокуренных бронхов.

— О, вы тоже курите? — спросил я, сохраняя невозмутимость тона.

Бэлла утвердительно просвистела в ответ.

Молчаливая пауза длилась с полминуты, но она была настолько неловкой, что мне захотелось не просто сдристнуть из курилки, но и бросить курить.

— Можно задать вам интимный вопрос? — низким песочным тембром шершаво проскрипела Бэлла.

— Начинается, — подумал я, уткнувшись в Будду взглядом вдовы, которой больше не мил белый свет.

— Что вы тут делаете? — Бэлла глубоко затянулась и сощурила оба глаза.

— В каком смысле вы спрашиваете? — прикинулся я шлангом.

— Я следила за вами на вечерней медитации.

— Простите, я не хотел никого обидеть. Просто так вышло.

— Вы были смешным и наивным.

— Это меня, конечно, извиняет.

— Это делает вас неуязвимым. Бхагаван остерегал нас от взросления. Это самое печальное, что может случиться с человеком под конец его жизни.

Бэлла погасила сигарету и направилась было в сторону танцпола, но мне захотелось поговорить с ней еще хоть о чем-нибудь.

— Скажите, а что все-таки случилось с Ошо?

— Он умер.

— От чего?

— Говорят, от СПИДа. Но мы не знаем. Мне было тогда 17 лет. Он почти не показывался на людях. Мы не можем говорить о том, чего не знаем.

— Понятно.

— Что-то еще? — Бэлле не терпелось уйти.

— Да нет. То есть… Да, спасибо.

Бэлла бросила окурок в ведро и направилась прочь. В ночь. Вот это да! А как же частный семинар?

— А как же частный семинар? — крикнул я вслед.

Бэлла повернулась в мою сторону и одарила меня такой улыбкой, что она до сих пор стоит перед глазами.

Через год после моего возвращения из Индии я написал Бэлле письмо:

«Dear Bella,

Как ни странно, спустя год я все еще скучаю по тем сумасшедшим, которых я повстречал в ашраме. С некоторыми я в переписке. Джая, которую зовут на самом деле Zenya, — есть такое русское имя — вернулась в Рязань, вышла замуж за проворливого еврея и успела родить ему дочку. Они с мужем открыли автомойку, и у них все хорошо. Леди Вилкок, что из Корнволла, переехала в Лондон и теперь работает на полицию — can you imagine? Ее вызывают в полицейский участок каждый раз, когда ловят индусских нелегалов или просто воришек, и она переводит с хинди на английский. Леди Вилкок, кажется, наконец нашла себе занятие по душе ))) А как, интересно, дела у наших веселых калифорниек? Наверное, серфят на пляжах Санта-Моники. У меня с ними нет связи.

А еще перед отъездом я подружился с доктором Вишалом, который из медлаборатории. Он переехал в Мумбай и теперь лечит бродяг из трущоб. Перед отъездом я спросил Вишала — мне этот вопрос не давал покоя, — зачем у всех incomers берут анализ на СПИД. И Вишал рассказал, будто у Благословенного была ужасная паранойя на сей счет. (Ну да, учитывая количество адепток, которых имел Бхагаван, я его понимаю.)

Что до меня, dear Bella, то я сочиняю музыку, пишу рассказики и много думаю. С последним хотелось бы покончить. Как можно быстрее.

А как дела у вас?»

Бэлла мне не ответила.

Elle

Хёрст Шкулёв Паблишинг

Москва, ул. Шаболовка, дом 31б, 6-й подъезд (вход с Конного переулка)

Оставайтесь в курсе новых событий в мире звезд, моды и красоты

Получать уведомления

X
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE Decoration
Извините, произошла ошибка!
Попробуйте еще раз
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно.
Извините,
произошла ошибка!
Пробуйте еще раз