Максим Диденко о спектакле «Текст», русском тупике и уходе из театра

Эксклюзивное интервью ELLE

Один из самых ярких молодых российских режиссеров готовится к очередной премьере: 15 и 16 мая на сцене Театра Ермоловой сыграют его спектакль «Текст» по одноименному роману Дмитрия Глуховского. В центре сюжета – несколько дней из жизни студента-филолога, вернувшегося в Москву после тюрьмы и обнаружившего, что за время его отсутствия смартфоны полностью заменили людям реальную жизнь. Главные роли в постановке, жанр которой создатели определяют как «кибернуар», исполнят Кристина Асмус, Артем Ткаченко, Дарья Мельникова и Илья Маланин. Вполне возможно, что «Текст», созданный при поддержке продюсера Леонида Робермана, станет последней возможностью побывать на московской премьере Диденко, по крайней мере, в ближайшие годы. ELLE выяснил у автора нашумевших спектаклей «Конармия» в Центре имени Мейерхольда, «Чапаев и пустота» в «Практике» и «Цирк» в Театре Наций, как подготовиться к просмотру его кибер-триллера и, главное, в какую сферу он намерен направить свой талант.

ELLE Вы не раз говорили, что при работе над спектаклями для вас на первом месте визуальная составляющая, а текст вторичен. Насколько бережно вы отнеслись к материалу Глуховского?

МАКСИМ ДИДЕНКО Оригинал создан на территории литературы, а театр — это все-таки синтез очень разных искусств, поэтому что-то неизбежно теряется. В нашем случае я чувствую себя спокойно, потому что сам попросил автора порезать свое произведение. Штука в том, что я изначально очень хотел снять по «Тексту» кино. Я позвонил с этим предложением Мите, но он сказал, что фильм уже забукирован могущественной кинокомпанией, и предложил мне театральную версию. Я согласился, но нашел компромисс: попросил его создать киносценарий и работал над спектаклем так, будто снимаю фильм.

Жанр спектакля обозначен как Кибернуар. Это имеет отношение к кино 50-х?

Да, эстетика спектакля отсылает к детективным черно-белым фильмам. Но важнее слово «кибер». Мой друг Илья Старилов, который работает над спектаклем в качестве видеохудожника, убедил меня в том, что «Текст» написан по всем канонам киберпанка. Главный герой видит мир с экрана телефона, и все события происходят с ним через телефон, поэтому в спектакле мы используем огромное количество видеоматериала — семь камер снимают все происходящее на сцене и транслируют изображение на большой экран. Задействовано много проекционных поверхностей, благодаря которым изображение перемещается и создает особую среду, в которую погружается зритель. Все повествование я выстраивал с помощью этого видеоряда — получилось такое кино на сцене.

Тема ухода человека из реальности в виртуальность хорошо раскрыта в «Черном зеркале» — вы его смотрели?

Видел только одну серию. Вторая меня совершенно не впечатлила, и я бросил. Но все советуют посмотреть, да. Проблема во времени: я предпочитаю либо работать, либо активно отдыхать — например, в баню сходить. Люблю полнометражные художественные фильмы: посмотрел — получил полноценное впечатление. А сериалы мне смотреть лень.

Вы ставили спектакли по русской классике и по произведениям конца ХХ века, а сейчас впервые обратились к новейшей литературе. Отсутствие дистанции усложнило вашу режиссерскую задачу?

Все мои постановки так или иначе проецировались на сегодняшнюю реальность и отражали ее — я современный человек и старался говорить о том, что меня окружает. «Текст» запал мне в душу, потому что он описывает нашу действительность невероятно точно. Мысли Глуховского совпали с моим ощущением от сегодняшней России, поэтому я так в него вцепился. Мне повезло, что продюсер Леонид Роберман согласился работать со мной — многие в этот проект не верили. И спасибо худруку Театра Ермоловой Олегу Меньшикову, который согласился поддержать этот безумный эксперимент. Что касается дистанции, то она есть — просто находится в немного другой плоскости. Приходится внутренне эмигрировать, чтобы посмотреть на все происходящее со стороны.

Вы часто повторяете, что в своих спектаклях вам важнее поставить правильный вопрос, чем дать ответ на него. В «Тексте» вы также останетесь безоценочным?

Если бы я по жизни мог с полной уверенностью сказать, что такое хорошо, а что — плохо, то мне бы удавалось это и в творчестве. Я не чувствую в себе сил расставлять полярные оценки — это слишком самонадеянно. Думаю, зритель сам сделает выводы. Книга-то на самом деле ужасающа трагична — она о каком-то русском тупике, в котором мы все оказались. Какую оценку ему можно дать? Вы либо чувствуете и понимаете, о чем речь, либо нет.

Иммерсивная составляющая в постановке присутствует?

Нет, это спектакль в классическом его понимании: зритель сидит в зале, действие происходит на сцене, все сидят, смотрят, хлопают и расходятся. Кто-то захочет уйти прямо во время спектакля, надеюсь что таких зрителей найдется немного. Но они несомненно будут. Во-первых, в «Тексте» присутствует ненормативная лексика, сохраненная по желанию автора. А во-вторых, язык смартфонов на сцене пока не совсем привычен, и некоторые зрители могут испытать разочарование.

Многие испытывают разочарование и после «Конармии» и «Чапаев и пустота» — говорят, что их трудно понять. Все ли в ваших спектаклях поддается интерпретации, или некоторые моменты осознаются лишь на чувственном уровне?

Каждый зритель является генератором собственных смыслов. Театр — это зеркало, в котором человек видит себя. Как бы я ни изгалялся, вы все равно увидите и будете интерпретировать свои мысли. Но, конечно, я ставлю скорее на эмоциональное прочувствование материала, чем на последовательный нарратив. Мои спектакли — просто повод для потока ассоциаций. Кого-то устраивают такие правила игры, а кто-то не видит в происходящем особого смысла.

Вас это не расстраивает?

Всем угодить невозможно. Даже Ольге Бузовой это не удается — все равно находятся люди, которые над ней смеются.

Думаете, над вами тоже кто-то смеется?

Конечно. Мой сын, например, все время этим занимается. Только и говорит: «Папа, ну ты шутничок».

Можно ли зрителю подготовить себя к вашим постановкам?

Дайте подумать... Нужно обязательно делать зарядку каждое утро, ежедневно читать, проводить несколько часов в день без телефона и желательно в медитации. Раз в год ездить в Индию или просто на море. Ходить на выборы. Хотя бы раз в день звонить родителям. (смеется) Если серьезно, то я не думаю, что моему зрителю необходим какой-то театральный бекграунд. Когда я делал спектакль «Земля» в Александринском театре, самыми преданными зрителями были местные уборщицы из Узбекистана. Глядя на них, было ясно, что они явно не слышали ни про какой постмодернизм. Но спектакль им очень нравился.

В начале своей режиссерской карьеры вы ходили по разным площадкам и предлагали свои постановки — сегодня все изменилось, и театры охотятся за вами. С какой институцией вы не согласитесь сотрудничать?

Думаю, что те, с кем я не соглашусь работать, меня и не позовут. Но если честно, у меня есть ощущение, что я перелистнул эту страницу. «Текст» — переходная и завершающая работа для меня. В моей жизни наступает новый этап — не уверен, что буду ставить в Москве в ближайшие несколько сезонов, а то и лет.

Собираетесь уехать?

Не могу пока сказать. Я устал работать театральной машиной, производящей премьеры. Мне стало понятно, как это работает, и интерес к «итальянской коробке» угас. В том числе это связано с «Театральным делом» и арестом Кирилла Серебренникова. Произошедшее с ним ужаснуло меня и надломило желание работать в этой системе. Понятно, что подобное происходит во всех сферах, но театр долго оставался некой территорией свободы. Теперь и ее не стало. Это как шагреневая кожа: она сжалась и — все.

Чем планируете заняться в ближайшем будущем?

Сейчас я работаю над многосерийным интерактивным шоу в режиме реального времени Asmodeus, которое запускается 21 мая. Очень хочу исследовать язык кино — надеюсь, скоро у меня появится возможность снимать фильмы. Мечтаю поработать в жанре оперы и site-specific — создавать спектакли, встроенные в специальную локацию: музей, парк или квартиру. Мне нравится делать вещи на границе жанров, и я не стремлюсь суживать себя в иммерсивный, физический или какой-то иной театр. Я даже не хочу суживать себя просто в театр.

Вы однажды сказали, что находитесь в «динамической медитации по исследованию мира через театр как социальный институт». Какие открытия вам уже удалось сделать?

Я понял, что все люди движимы лучшими побуждениями, но сформулированы эти побуждения по-разному. Интересно найти формулировку, которая поможет им понять, что они хотят одного и того же. В этом и заключается моя работа — все многочисленные мнения собрать и свести воедино, чтобы объединить людей. Но не могу сказать, что действую по какой-то схеме. Я все-таки больше интуит, и создаю свои проекты, не рационализируя процесс. Я не художник-концептуалист. Я — импрессионист. Или экспрессионист. Или и то и другое.