Стиль жизни

Гастрономические тренды, популярные маршруты для путешествий, ультрамодные гаджеты, интерьерные тренды и автомобильные тест-драйвы.

За три моря

Каждый путешественник в чем-то охотник (за приключениями, впечатлениями, ощущениями), а потому и рассказы о странствиях частенько напоминают «охотничьи истории». Федор ПАВЛОВ-АНДРЕЕВИЧ к тому же любит приправить свои путевые заметки изрядной долей поэтического сумбура.

image

Каждый путешественник в чем-то охотник (за приключениями, впечатлениями, ощущениями), а потому и рассказы о странствиях частенько напоминают «охотничьи истории». Федор ПАВЛОВ-АНДРЕЕВИЧ к тому же любит приправить свои путевые заметки изрядной долей поэтического сумбура.

Открылась форточка, и задуло. Это был ветер, который звал улететь далеко. Я залез на антресоль, вынул оттуда ту самую вещь, сложил в ту самую вещь много всего ненужного и лег на два часа поспать. Кому когда-нибудь перед дорогой удавалось поспать дольше трех часов, тот не человек, а робот. Люди не спят перед дорогой, это роботы все делают по расчету, а люди так не могут. Люди перед дорогой зависают в танцах вокруг шкафа, ритуальных ночных сборах, делают чемодан (фр. faire la valise), не смотрят время (англ. watch the time) и ложатся поспать только так, для порядка. Доктор Майя Израилевна, любимый мудрец моей мамы, самый невероятный врач на свете, говорила: «Главное уснуть. Остальное неважно». Майи Израилевны давно нет, а я, ложась спать на полчаса перед вылетом, повторяю за ней: «Главное уснуть, главное уснуть, главное... » И почему эти самолеты всегда так рано утром?

ПЕРВОЕ СЧАСТЬЕ

В Нью-Йорке, в аэропорту имени убитого президента, есть рейс в пять утра. Он один улетает в пять утра, и им летят специальные люди. Это рейс Нью-Йорк — Сан-Сальвадор. Лететь всего пять часов. А я до того никогда не был в Латинской Америке. Я сегодня один, и вот в полном одиночестве прохожу через строй женщин-ночь и женщин-какао (они работают досмотрщиками на фильтрационных постах по пути к самолету, обыскивая своими сильными руками всех пассажиров без исключения; пока вас ощупывают и роются в рюкзаке, нельзя ни в коем случае шутить, а то сразу арестуют: оказывается, когда пассажиры шутят по поводу бомб в своих ноутбуках, то служащие аэропорта сразу вызывают наряд американского «омона», и бывали несчастные случаи). Я улыбаюсь им как идиот.

На пятом фильтрпосту я вдруг обнаруживаю, что теперь меня зовут Гулливером. Я захожу в самолет первым, сажусь в первый ряд, но что-то заставляет меня немедленно подняться и замереть в изумлении: мимо меня один за другим проходят 289 пассажиров ростом мне в лучшем случае по живот. Они немного суетятся, громко и супербыстро говорят друг другу отрывистые фразы на испанском, полном поэзии (в Латинской Америке все любят стихи, там проходят самые большие поэтические фестивали испанского мира), задевают меня своими сумками и очень торопятся. И я уже очень люблю этот народ и четко фиксирую в голове стоп-кадр: багажно-пассажирское дефиле сальвадорцев со всеми своими животами, с маленькими пухлыми ninos в охапку (каждый nino — ребенок — вопит как пять «скорых помощей»), с почти челночными сумками, ну и с такой немыслимой любовью, рассеянной вокруг них в воздухе, что они — как это получается? — заставляют меня испытывать счастье чужака, наблюдающего совершенно незнакомую жизнь изнутри этой жизни, счастье и любовь к ним ко всем, елки-палки!

Во всем самолете я был один, совсем один — нелатинос. Вот счастье — чувствовать себя таким большим и нескладывающимся. Счастье понимать, что ты можешь им помочь, их утешить, защитить, если, может быть, попросят. Но нет. Сальвадорцы пугаются моей привязанности, мой испанский им не слишком понятен, ну и тогда я оседаю на свое место — 1А (window seat), а через пять часов тревожного гулливерского сна я обнаруживаю самолет в недрах таких же невысоких и коренастых, как сальвадорцы, деревьев (это называется сельва, простите, или как?), и мне пора выходить. Аэропорт города Сан-Сальвадора, приехали.

image

ВТОРОЕ СЧАСТЬЕ

(вспоминает коренной житель деревни Сан-Хуан-дель-Сюр)

«Чтобы попасть в Никарагуа, надо облететь целый ряд ненужных городов. Нью-Йорк и Сан-Сальвадор — это сначала. Манагуа — это потом. Причем никарагуанцы говорят «Манауа» и «Никарауа» и потом кричат: ке пасооо! (Настоящие испанцы, когда такое слышат, кривятся.) А по улице моей любимой супердеревни Сан-Хуан-дель-Сюр (надо ее переименовать в Сан-Хуан-дель-Сёрф из-за мощного сёрферского уклона) постоянно ездит всех заколебавшая рекламная машина. Ее водит Хулио, и Хулио, надо сказать, тоже всех заколебал — вместе со своей уродской музыкой и совершенно идиотской улыбкой. Хотя Хулио, конечно, не виноват. У него просто такая работа — рекламировать свою дискотеку. Но мы, коренное население Сан-Хуан-дель-Сёрфа, при виде Хулио и его ужасной машины сразу затыкаем уши широким движением — обязательно чтоб он видел, как мы их затыкаем. Да, мы с Эухенио ненавидим реггатон, и да, мы любим Боба Марли, мы тут в нашей деревне — другие. Но мы не одни. Нас тут много, растаманов — особенно среди диких сёрферов, которые ездят гонять на Парадайз-Бич, где только в этом году на Пеликаньих скалах разбилось два парня. И почему-то это не были мы с Эухенио.

Короче, вот счастье этого русского парня: смотреть за тем, как мы с Эухенио сидим в своем сёрфшопе, тихонько курим, ждем австралийцев, которые возьмут у нас доски на три дня и подогреют нас деньгами, и затыкаем уши при виде бездарной рекламной машины Хулио. Да, счастье. Ну или по крайней мере русскому парню так кажется».

ТРЕТЬЕ СЧАСТЬЕ

(продолжает вспоминать коренной житель Сан-Хуан-дель-Сюр)

«А потом мы берем его к Пеликаньим скалам. Парень едет в нашей раздолбанной «Тойоте» с открытым кузовом (собственно, парень едет в кузове, держась руками за бортики на ухабах), потому что Эухенио взял в кабину беременную Лолу, жену сумасшедшего Серхио, и у Лолы еще на коленях 5-летний сынок. В общем, этот русский там, в кузове, не в силах даже моргнуть, время от времени орет что-то по-русски, он даже бросил оба своих мобильных телефона (все равно у Пеликаньих скал никакие телефоны не ловят), а когда он с доской заходил в воду у Пеликаньих скал, то мы поняли, что парню повезет: ведь мимо летел Антонио, наш серый друг с крыльями. Пеликаны не очень часто летают мимо. После того как отец сумасшедшего Серхио пострелял пятерых, которые прилетали сюда вить гнезда, они больше не суются в Пеликаньи скалы. Так что этому русскому повезло. Мимо пролетел Антонио, и русский тут же словил такую волну, что мы ахнули.

А потом большой серый Антонио сел на воду, и через пять минут к нему прилетела подруга — чуть более темная цветом (у пеликанов так), и они стали целоваться. Мы с Эухенио тут же устроили танец радости на песке и орали так, что старый Педро прибежал и стал вопить, что мы ему французов спугнули, те сделали большой заказ и свалили. Мы подняли Педро и стали подбрасывать его в воздух. Пеликаны вернулись, Педро, ке пасооооо!!! А подругу Антонио мы назвали в честь Педро Педритой. Хотя такого женского имени и нет в Никарагуа».

image

ЧЕТВЕРТОЕ СЧАСТЬЕ

Когда на обратном пути меня забуравило в Нью-Йорк, там бушевал дикий ураган. На тридцать седьмом этаже Four Seasons была громовая тишина, и только время от времени ветер бил кулаком в спину Four Seasons, но такому дому от такого ветра только щекотно: никто ничего не понял, никто не услышал ветреной ярости. НИ сидевшая на 45-м этаже в своем суите Шэрон Стоун, которую визажист Джонни-кореец мазал каким-то новым стягивающим кремом перед рекламной съемкой (Шэрон только что вернулась с шоппинга, и в лифте, на скорости 100 этажей в минуту, уронила большую сумку с китайским сервизом, сервиз разбился, Шэрон срывалась за разбитый сервиз на Джонни-корейце, Джонни молчал, сузив еще сильнее свои узкие глаза и потряхивая длинными нечесаными волосами; Джонни — чуть ли не единственный визажист на свете, который любит женщин, а не мужчин, и всегда молчит; за это только ему разрешено делать Шэрон, и он хорошо ее делает). НИ спрятавшаяся пятнадцатью этажами ниже Кейт Мосс, тихо рыдавшая в подушку в гостиной, потому что подлый рокер опять в бухом виде поговорил с журналистами, и теперь снова звонит агент из Лондона и интересуется, не хочет ли она засадить опровержение. Не хочет. НИ я, прижавшийся носом к стеклу тридцать седьмого этажа. Ливень завивался вокруг Манхэттена, рисуя свои ливневые узоры на всем пространстве от Таймс-Сквер до Даунтауна, и я не мог отлепить нос от окна, пока в дверь не позвонили. И тогда я помчался по коридорам — изо всех сил, потому что бежать было далеко (в этом Four Seasons можно ездить по номеру на маунтин-байке и даже исполнять трюки, есть место).

Я знал, кто стоит за дверью, и кого я буду сейчас целовать всю оставшуюся вечность, и кто писал мне каждый раз в шесть утра SMS, от которых хотелось подпрыгнуть и пробить головой потолок, и чей запах я сейчас услышу через дверь и специально не буду открывать еще мгновение, чтоб резиново растянуть это время, чтоб услышать, как она там, за дверью, дышит, и успеть запомнить, как это как это как это — мокрые волосы, мокрые ресницы, мокрые глаза, ну здравствуй!

image

ПЯТОЕ СЧАСТЬЕ

18 часов — и Сингапур. Некоторые ньюйоркцы, которым повезло жить в Сингапуре, считают, что это словно пробуравить землю насквозь. За 18 часов можно: выспаться, написать большой текст, съесть два обеда и сколько-то еще завтраков, можно познакомиться с прекрасной сингапуркой (я опять лечу Emirates, у них летают сингапурки, по две на каждый рейс, потому что известно, что в Сингапуре умеют выращивать самых красивых стюардесс), и прилетев, я сбиваю с ног свою сербскую подругу Вишню, уехавшую из Москвы в Сингапур три года назад за своим нефтяным мужем Миславом. Вишня поражена: «Феджа, ты такой красавэц, зажигаешь! Пришел в Сингапур на самолетом восемнадесять часов, долгий самолет, и зажигаешь!» (У сербов нет слова «приехал», только «пришел».) А я и правда не могу стоять на месте, и успокаивает меня только близость мисс Стеллы: впереди — два часа немыслимого счастья в руках у этой знаменитой мисс, к которой я еще из Нью-Йорка по телефону записался. Мисс Стелла практикует счастье в Amrita Spa, про которое сингапурские экспаты (австралийцы, англичане, французы, немцы, но больше всего почему-то американцы) знают, что оттуда бывает сложновато уйти.

Мисс Стелла спрашивает тихо и как бы покорно: «Are you tired, sir?» Да, я устал, мисс Стелла, и я хочу, чтобы вы завернули меня во все, что у вас тут есть для заворачивания, и обязательно нашли у меня под лопаткой ту волшебную точку, от которой я буду еще десять дней летать на ходу, и разыскали на моей голове то место, к которому вы обычно подносите вашу золотую иглу — и тут же исчезают все плохие мысли, а все хорошие водят хоровод. Вечером я сижу на берегу какой-то неважной реки. На одном берегу со мной, кроме моих любимцев Вишни, Мислава и десяти других югославов, — главные модники Сингапура. Австралийцы, англичане, французы, но и китайцы, и малайцы, и индийцы, всех поровну, и это, конечно, демократия. Пьют хитрые коктейли, сидят на неудобных стульях и пластмассовых диванах производства Филиппа Старка, шумят, ну немного танцуют, играет ди-джей-индиец. На том берегу неважной реки — тишина, глухомань, жилые дома.

К вопросу о том, что сингапурцы считают себя самыми счастливыми людьми на свете... У них в домах горят лампы дневного света! Раз, два, три — я насчитываю двадцать окон в доме напротив, где около одиннадцати вечера еще не спят люди, и эти окна выбелены галогеном, типичный привет из романа Замятина «Мы». (У Замятина люди помечались номерами и жили в ячейках.) Но счастье тут, на этом берегу. Через два часа мои балканцы по старой московской привычке выкидывают стопки в реку, Вишня исполняет коронный танец на столе, остальные сингапурцы присоединяются, а в три часа ночи я в одиночестве ловлю лунную тень от 72-этажного здания Raffles Plaza, главного дома Сингапура, я иду домой, и мне хорошо — но только мешают какие-то звуки.

Ужасные все-таки они птицы, эти павлины. Так вопила моя покойная кошка Муфта, и тогда я понимал: да, это крик отчаяния, ведь за дверью квартиры есть мир, полный котов и марта, но дверь наглухо закрыта, так что остается только издавать такие вот утробные звуки. Но когда кричат павлины, деваться некуда. Непонятно, первое: зачем так громко? И второе: какую цель они преследуют этими криками? Может быть, просто такая песня счастья у них. Ведь не каждому же должно нравиться чужое счастье.


Подпишитесь на нашу рассылкуРассылка ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE Decoration
Извините, произошла ошибка!
Попробуйте еще раз
Поздравляем!
Вы успешно активировали свою учетную запись и теперь можете использовать все преимущества Women's Network
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно.
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно. К сожалению, данный аккаунт не активен. Активируйте его по ссылке в письме. Также вы можете создать новый аккаунт.