Стиль жизни

Гастрономические тренды, популярные маршруты для путешествий, ультрамодные гаджеты, интерьерные тренды и автомобильные тест-драйвы.

За три моря

Каждый путешественник в чем-то охотник (за приключениями, впечатлениями, ощущениями), а потому и рассказы о странствиях частенько напоминают «охотничьи истории». Федор ПАВЛОВ-АНДРЕЕВИЧ к тому же любит приправить свои путевые заметки изрядной долей поэтического сумбура.

image

Каждый путешественник в чем-то охотник (за приключениями, впечатлениями, ощущениями), а потому и рассказы о странствиях частенько напоминают «охотничьи истории». Федор ПАВЛОВ-АНДРЕЕВИЧ к тому же любит приправить свои путевые заметки изрядной долей поэтического сумбура.

Открылась форточка, и задуло. Это был ветер, который звал улететь далеко. Я залез на антресоль, вынул оттуда ту самую вещь, сложил в ту самую вещь много всего ненужного и лег на два часа поспать. Кому когда-нибудь перед дорогой удавалось поспать дольше трех часов, тот не человек, а робот. Люди не спят перед дорогой, это роботы все делают по расчету, а люди так не могут. Люди перед дорогой зависают в танцах вокруг шкафа, ритуальных ночных сборах, делают чемодан (фр. faire la valise), не смотрят время (англ. watch the time) и ложатся поспать только так, для порядка. Доктор Майя Израилевна, любимый мудрец моей мамы, самый невероятный врач на свете, говорила: «Главное уснуть. Остальное неважно». Майи Израилевны давно нет, а я, ложась спать на полчаса перед вылетом, повторяю за ней: «Главное уснуть, главное уснуть, главное... » И почему эти самолеты всегда так рано утром?

ПЕРВОЕ СЧАСТЬЕ

В Нью-Йорке, в аэропорту имени убитого президента, есть рейс в пять утра. Он один улетает в пять утра, и им летят специальные люди. Это рейс Нью-Йорк — Сан-Сальвадор. Лететь всего пять часов. А я до того никогда не был в Латинской Америке. Я сегодня один, и вот в полном одиночестве прохожу через строй женщин-ночь и женщин-какао (они работают досмотрщиками на фильтрационных постах по пути к самолету, обыскивая своими сильными руками всех пассажиров без исключения; пока вас ощупывают и роются в рюкзаке, нельзя ни в коем случае шутить, а то сразу арестуют: оказывается, когда пассажиры шутят по поводу бомб в своих ноутбуках, то служащие аэропорта сразу вызывают наряд американского «омона», и бывали несчастные случаи). Я улыбаюсь им как идиот.

На пятом фильтрпосту я вдруг обнаруживаю, что теперь меня зовут Гулливером. Я захожу в самолет первым, сажусь в первый ряд, но что-то заставляет меня немедленно подняться и замереть в изумлении: мимо меня один за другим проходят 289 пассажиров ростом мне в лучшем случае по живот. Они немного суетятся, громко и супербыстро говорят друг другу отрывистые фразы на испанском, полном поэзии (в Латинской Америке все любят стихи, там проходят самые большие поэтические фестивали испанского мира), задевают меня своими сумками и очень торопятся. И я уже очень люблю этот народ и четко фиксирую в голове стоп-кадр: багажно-пассажирское дефиле сальвадорцев со всеми своими животами, с маленькими пухлыми ninos в охапку (каждый nino — ребенок — вопит как пять «скорых помощей»), с почти челночными сумками, ну и с такой немыслимой любовью, рассеянной вокруг них в воздухе, что они — как это получается? — заставляют меня испытывать счастье чужака, наблюдающего совершенно незнакомую жизнь изнутри этой жизни, счастье и любовь к ним ко всем, елки-палки!

Во всем самолете я был один, совсем один — нелатинос. Вот счастье — чувствовать себя таким большим и нескладывающимся. Счастье понимать, что ты можешь им помочь, их утешить, защитить, если, может быть, попросят. Но нет. Сальвадорцы пугаются моей привязанности, мой испанский им не слишком понятен, ну и тогда я оседаю на свое место — 1А (window seat), а через пять часов тревожного гулливерского сна я обнаруживаю самолет в недрах таких же невысоких и коренастых, как сальвадорцы, деревьев (это называется сельва, простите, или как?), и мне пора выходить. Аэропорт города Сан-Сальвадора, приехали.

image

ВТОРОЕ СЧАСТЬЕ

(вспоминает коренной житель деревни Сан-Хуан-дель-Сюр)

«Чтобы попасть в Никарагуа, надо облететь целый ряд ненужных городов. Нью-Йорк и Сан-Сальвадор — это сначала. Манагуа — это потом. Причем никарагуанцы говорят «Манауа» и «Никарауа» и потом кричат: ке пасооо! (Настоящие испанцы, когда такое слышат, кривятся.) А по улице моей любимой супердеревни Сан-Хуан-дель-Сюр (надо ее переименовать в Сан-Хуан-дель-Сёрф из-за мощного сёрферского уклона) постоянно ездит всех заколебавшая рекламная машина. Ее водит Хулио, и Хулио, надо сказать, тоже всех заколебал — вместе со своей уродской музыкой и совершенно идиотской улыбкой. Хотя Хулио, конечно, не виноват. У него просто такая работа — рекламировать свою дискотеку. Но мы, коренное население Сан-Хуан-дель-Сёрфа, при виде Хулио и его ужасной машины сразу затыкаем уши широким движением — обязательно чтоб он видел, как мы их затыкаем. Да, мы с Эухенио ненавидим реггатон, и да, мы любим Боба Марли, мы тут в нашей деревне — другие. Но мы не одни. Нас тут много, растаманов — особенно среди диких сёрферов, которые ездят гонять на Парадайз-Бич, где только в этом году на Пеликаньих скалах разбилось два парня. И почему-то это не были мы с Эухенио.

Короче, вот счастье этого русского парня: смотреть за тем, как мы с Эухенио сидим в своем сёрфшопе, тихонько курим, ждем австралийцев, которые возьмут у нас доски на три дня и подогреют нас деньгами, и затыкаем уши при виде бездарной рекламной машины Хулио. Да, счастье. Ну или по крайней мере русскому парню так кажется».

ТРЕТЬЕ СЧАСТЬЕ

(продолжает вспоминать коренной житель Сан-Хуан-дель-Сюр)

«А потом мы берем его к Пеликаньим скалам. Парень едет в нашей раздолбанной «Тойоте» с открытым кузовом (собственно, парень едет в кузове, держась руками за бортики на ухабах), потому что Эухенио взял в кабину беременную Лолу, жену сумасшедшего Серхио, и у Лолы еще на коленях 5-летний сынок. В общем, этот русский там, в кузове, не в силах даже моргнуть, время от времени орет что-то по-русски, он даже бросил оба своих мобильных телефона (все равно у Пеликаньих скал никакие телефоны не ловят), а когда он с доской заходил в воду у Пеликаньих скал, то мы поняли, что парню повезет: ведь мимо летел Антонио, наш серый друг с крыльями. Пеликаны не очень часто летают мимо. После того как отец сумасшедшего Серхио пострелял пятерых, которые прилетали сюда вить гнезда, они больше не суются в Пеликаньи скалы. Так что этому русскому повезло. Мимо пролетел Антонио, и русский тут же словил такую волну, что мы ахнули.

А потом большой серый Антонио сел на воду, и через пять минут к нему прилетела подруга — чуть более темная цветом (у пеликанов так), и они стали целоваться. Мы с Эухенио тут же устроили танец радости на песке и орали так, что старый Педро прибежал и стал вопить, что мы ему французов спугнули, те сделали большой заказ и свалили. Мы подняли Педро и стали подбрасывать его в воздух. Пеликаны вернулись, Педро, ке пасооооо!!! А подругу Антонио мы назвали в честь Педро Педритой. Хотя такого женского имени и нет в Никарагуа».

image

ЧЕТВЕРТОЕ СЧАСТЬЕ

Когда на обратном пути меня забуравило в Нью-Йорк, там бушевал дикий ураган. На тридцать седьмом этаже Four Seasons была громовая тишина, и только время от времени ветер бил кулаком в спину Four Seasons, но такому дому от такого ветра только щекотно: никто ничего не понял, никто не услышал ветреной ярости. НИ сидевшая на 45-м этаже в своем суите Шэрон Стоун, которую визажист Джонни-кореец мазал каким-то новым стягивающим кремом перед рекламной съемкой (Шэрон только что вернулась с шоппинга, и в лифте, на скорости 100 этажей в минуту, уронила большую сумку с китайским сервизом, сервиз разбился, Шэрон срывалась за разбитый сервиз на Джонни-корейце, Джонни молчал, сузив еще сильнее свои узкие глаза и потряхивая длинными нечесаными волосами; Джонни — чуть ли не единственный визажист на свете, который любит женщин, а не мужчин, и всегда молчит; за это только ему разрешено делать Шэрон, и он хорошо ее делает). НИ спрятавшаяся пятнадцатью этажами ниже Кейт Мосс, тихо рыдавшая в подушку в гостиной, потому что подлый рокер опять в бухом виде поговорил с журналистами, и теперь снова звонит агент из Лондона и интересуется, не хочет ли она засадить опровержение. Не хочет. НИ я, прижавшийся носом к стеклу тридцать седьмого этажа. Ливень завивался вокруг Манхэттена, рисуя свои ливневые узоры на всем пространстве от Таймс-Сквер до Даунтауна, и я не мог отлепить нос от окна, пока в дверь не позвонили. И тогда я помчался по коридорам — изо всех сил, потому что бежать было далеко (в этом Four Seasons можно ездить по номеру на маунтин-байке и даже исполнять трюки, есть место).

Я знал, кто стоит за дверью, и кого я буду сейчас целовать всю оставшуюся вечность, и кто писал мне каждый раз в шесть утра SMS, от которых хотелось подпрыгнуть и пробить головой потолок, и чей запах я сейчас услышу через дверь и специально не буду открывать еще мгновение, чтоб резиново растянуть это время, чтоб услышать, как она там, за дверью, дышит, и успеть запомнить, как это как это как это — мокрые волосы, мокрые ресницы, мокрые глаза, ну здравствуй!

image

ПЯТОЕ СЧАСТЬЕ

18 часов — и Сингапур. Некоторые ньюйоркцы, которым повезло жить в Сингапуре, считают, что это словно пробуравить землю насквозь. За 18 часов можно: выспаться, написать большой текст, съесть два обеда и сколько-то еще завтраков, можно познакомиться с прекрасной сингапуркой (я опять лечу Emirates, у них летают сингапурки, по две на каждый рейс, потому что известно, что в Сингапуре умеют выращивать самых красивых стюардесс), и прилетев, я сбиваю с ног свою сербскую подругу Вишню, уехавшую из Москвы в Сингапур три года назад за своим нефтяным мужем Миславом. Вишня поражена: «Феджа, ты такой красавэц, зажигаешь! Пришел в Сингапур на самолетом восемнадесять часов, долгий самолет, и зажигаешь!» (У сербов нет слова «приехал», только «пришел».) А я и правда не могу стоять на месте, и успокаивает меня только близость мисс Стеллы: впереди — два часа немыслимого счастья в руках у этой знаменитой мисс, к которой я еще из Нью-Йорка по телефону записался. Мисс Стелла практикует счастье в Amrita Spa, про которое сингапурские экспаты (австралийцы, англичане, французы, немцы, но больше всего почему-то американцы) знают, что оттуда бывает сложновато уйти.

Мисс Стелла спрашивает тихо и как бы покорно: «Are you tired, sir?» Да, я устал, мисс Стелла, и я хочу, чтобы вы завернули меня во все, что у вас тут есть для заворачивания, и обязательно нашли у меня под лопаткой ту волшебную точку, от которой я буду еще десять дней летать на ходу, и разыскали на моей голове то место, к которому вы обычно подносите вашу золотую иглу — и тут же исчезают все плохие мысли, а все хорошие водят хоровод. Вечером я сижу на берегу какой-то неважной реки. На одном берегу со мной, кроме моих любимцев Вишни, Мислава и десяти других югославов, — главные модники Сингапура. Австралийцы, англичане, французы, но и китайцы, и малайцы, и индийцы, всех поровну, и это, конечно, демократия. Пьют хитрые коктейли, сидят на неудобных стульях и пластмассовых диванах производства Филиппа Старка, шумят, ну немного танцуют, играет ди-джей-индиец. На том берегу неважной реки — тишина, глухомань, жилые дома.

К вопросу о том, что сингапурцы считают себя самыми счастливыми людьми на свете... У них в домах горят лампы дневного света! Раз, два, три — я насчитываю двадцать окон в доме напротив, где около одиннадцати вечера еще не спят люди, и эти окна выбелены галогеном, типичный привет из романа Замятина «Мы». (У Замятина люди помечались номерами и жили в ячейках.) Но счастье тут, на этом берегу. Через два часа мои балканцы по старой московской привычке выкидывают стопки в реку, Вишня исполняет коронный танец на столе, остальные сингапурцы присоединяются, а в три часа ночи я в одиночестве ловлю лунную тень от 72-этажного здания Raffles Plaza, главного дома Сингапура, я иду домой, и мне хорошо — но только мешают какие-то звуки.

Ужасные все-таки они птицы, эти павлины. Так вопила моя покойная кошка Муфта, и тогда я понимал: да, это крик отчаяния, ведь за дверью квартиры есть мир, полный котов и марта, но дверь наглухо закрыта, так что остается только издавать такие вот утробные звуки. Но когда кричат павлины, деваться некуда. Непонятно, первое: зачем так громко? И второе: какую цель они преследуют этими криками? Может быть, просто такая песня счастья у них. Ведь не каждому же должно нравиться чужое счастье.


Подпишитесь на нашу рассылкуРассылка ELLE
Оставайтесь в курсе новых событий в мире звезд, моды и красоты

Получать уведомления

X
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE Decoration
Извините, произошла ошибка!
Попробуйте еще раз
Поздравляем!
Вы успешно активировали свою учетную запись и теперь можете использовать все преимущества Women's Network
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно.
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно. К сожалению, данный аккаунт не активен. Активируйте его по ссылке в письме. Также вы можете создать новый аккаунт.