Звезды

Читайте в разделе Звезды на ELLE.ru эксклюзивные интервью с известными людьми, истории успеха, цитаты и правила жизни известных людей.

Человек-оркестр

Что новенького у Евгения ГРИШКОВЦА? Он написал книгу? Сделал спектакль? Программу на ТВ? Нет, он записал новый альбом с группой «Бигуди». Уже третий! И самый «музыкальный»: новые композиции очень похожи на песни, а сам Евгений почти поет.

image

Что новенького у Евгения ГРИШКОВЦА?

Он написал книгу? Сделал спектакль? Программу на ТВ? Нет, он записал новый альбом с группой «Бигуди». Уже третий! И самый «музыкальный»: новые композиции очень похожи на песни, а сам Евгений почти поет.

«Я завтра утром улетаю», — говорит он какому-то московскому знакомому за два часа до презентации альбома «Секунда». «Я сейчас книгу пишу», — поясняет он необходимость скорого отъезда. Новая книга будет называться «Следы на мне» — 12 историй людей, которые сыграли большую роль в жизни Евгения Гришковца. Народ потихоньку собирается, а мы, пристроившись в кафе, беседуем о том о сем, легко перескакивая с одной темы на другую.

ELLE Почему Вы назвали глянцевые журналы отрывным календарем? Обидно даже...

ЕВГЕНИЙ ГРИШКОВЕЦ Нет, не так! Я сказал, что раньше в Советском Союзе, когда не было «глянца», были журналы «Работница», «Огонек», «Юный техник»... Такие, в общем, журналы, которые до деревень и маленьких городков не доходили. И весь комплекс гламура и глянца заменял отрывной календарь. Чем он был наполнен? Там были разнообразные выкройки, там были какие-то даты — например, «сегодня родилась Элизабет Тэйлор». А ведь эти календари были тематические — женские, мужские, сельскохозяйственные. Но в основном — женские. Как что-то приготовить, какие-то стихи, песни, ноты... Маленькие рассказы. Все то, чем сейчас наполнены глянцевые журналы.

ELLE Эх, а мы-то думаем, что делаем, понимаешь ли, важное дело!

Е.Г. Еще бы! А тогда человек купил календарь — на год! Представляете, если бы вы выпускали один журнал на весь год?

ELLE Ваша ироническая интонация — очевидна.

Е.Г. (смеется). Одно плохо: из отрывного календаря легко было самолетики делать — получались маленькие и очень аккуратные. А из журнала... Большие и какие-то не очень красивые.

ELLE Как говорится, спасибо на добром слове. Поговорим о Вашем творчестве. Вы сказали, что сейчас самое важное для Вас — это интонация.

Е.Г. До выхода альбома «Секунда» в спектаклях и в наших первых двух альбомах была повествовательная интонация. Интонация рассказчика. Доверительная. В романе «Рубашка» мне не совсем удалось от нее уйти, а вот в повести «Реки» и рассказах — точно удалось. Это уже оторванные от моей интонации тексты. А в «Секунде» нужно было найти такую интонацию, которая была бы лирической, романтической и точно не повествовательной. Но... Мне нужна была интонация, которая неотрывна от меня. Это сложно. Интонацию найти сложнее, чем слова.

ELLE Сейчас пишут, что вот, Гришковец меняется. Согласны?

Е.Г. (закрыл дверь и закурил). Я не думаю, что я меняюсь. Я вот даже уверен, что я не меняюсь. Конечно, процесс воспитания очень существенен. Но у меня растет второй ребенок, которому три года, и я понимаю, что он родился от двух человек, но он — третий. И как бы мы его ни воспитывали — он уже есть со своим характером. И вообще, человек в жизни не меняется. Он может мимикрировать, или, чаще всего, от человека начинают отваливаться какие-то не присущие ему признаки, и человек «проступает» — либо в какой-то прекрасной сути, либо в своей ужасной жути. Но он такой и был. Человек не меняется — я убежден в этом. Моя жизненная практика доказывает это. Человек может научиться себя вести. Человек может разучиться себя вести. Заработать много денег и подумать: «А зачем вести себя вежливо? Буду вести себя так, как всегда хотел».

image

ELLE А Вы всегда как хотели себя вести?

Е.Г. К чему я двигаюсь? К тому, чего я всегда хотел. И теперь у меня просто появилось больше технических возможностей — я лучше понимаю текст, я лучше понимаю суть профессиональной литературы. А после того как мы сыграли несколько сотен концертов, мне стало яснее, каким образом надо говорить. И о чем я хочу говорить — потому что сначала было не очень ясно. Когда я только начинал играть спектакли, я хотел говорить обо ВСЕМ!

ELLE Распирало?

Е.Г. Меня распирало от возможности. Когда я играл первый спектакль, у меня ж не было уверенности, что мои спектакли захотят смотреть и дальше. И я хотел сразу быстро сказать обо всем! Так часто бывает — человек пытается затолкать в свой первый фильм все, что накопилось: а вдруг больше возможности не будет?!

ELLE Цитата к месту: «Я работаю долго, поэтому делаю сейчас мало».

Е.Г. Вообще я всегда делал мало...

ELLE От лени?

Е.Г. Может быть, хотя что такое лень — вообще-то непонятно. Но ходить на работу «от звонка до звонка» — я воспринимаю такой труд как непосильный. И с большим почтением отношусь к тем (например, строителям или банковским служащим), кто так работает по многу лет. «Когда писатель смотрит в окно, он все равно работает» — это меня лично больше устраивает. Но я работаю долго и тщательно. И потом, у меня сложности с тем, чтобы придумывать. Я могу рассказывать только то, что сам пережил, что со мной произошло. А переживаю я не так много, чтобы выдавать два-три романа в год, несколько спектаклей и пару альбомов. Одно, два произведения в год — не больше...

ELLE У Вас отличная тельняшка — сразу видно из Калининграда, города мореходов.

Е.Г. Спасибо. Правда, куплена она во Франции — настоящая рыбацкая.

ELLE А Вам, признайтесь, не тоскливо в Прибалтике жить? Бесконечные дожди на окраине России...

Е.Г. Там, конечно, поспокойнее и покомфортнее, чем в Москве. Но тому, кто вкусил Москвы, будет скучно везде — даже в Нью-Йорке. Более постоянно меняющегося и интересного места нет на свете.

ELLE Так почему не переезжаете? Или Вы почти и не живете в Калининграде?

Е.Г. Я там провожу примерно полгода, я там живу, там мой дом. Областной центр для меня — естественное жизненное пространство. Я — житель большого города, но не житель мегаполиса. У меня с ним противоречия — я в Москве остро страдаю и так же остро радуюсь. А потом уезжаю туда... Но Калининград — это уже невозможное место для моей работы. Художник в провинции ориентируется только на местную публику. А он должен иметь своим адресом — весь мир. Тогда появляется тот самый масштаб, когда ты будешь интересен всем, а не только своим землякам. Поэтому я могу дома только писать.

image

ELLE Вы построили себе дом?

Е.Г. Нет, я не хочу строить дом. Дом — это очень серьезно. Если ты где-то строишь себе дом, то этим говоришь себе: «Я здесь — навсегда». А я не хочу жить с таким ощущением, хотя, может, и проживу всю жизнь в Калининграде. Я живу в старом немецком особняке. В нем пять квартир. Я занимаю самую верхнюю, огромную квартиру. Это центр города, но особый: двухэтажные домики, садики, озеро, можно ходить пешком, все друг с другом здороваются. Почти деревня, даже петухи поют. Прекрасно! Где в Москве я найду такие условия? Да я и не заработал столько денег — от меня это потребует невероятных усилий: много-много работать, кого-то о чем-то просить, брать кредиты... Зачем? Я не вижу смысла. Семь самолетов в день позволяют легко преодолевать расстояние между Москвой и Калининградом.

ELLE А близость Европы — это бонус.

Е.Г. Это очень приятно, особенно для сибиряка. Для меня много лет ближайшим городом был Новосибирск, из которого мы летали, например, на Кипр. А сейчас вся Европа рядом.

ELLE Да, одеты Вы по-лондонски.

Е.Г. Спасибо. Когда я уезжал из Сибири, я подарил все свои дубленки, шапки и теплую обувь каким-то местным бомжам и с тех пор понял: больше никогда я такое носить не буду. Только пальто и шляпа!

ELLE Вы как-то сказали, что Вы — модник.

Е.Г. (застенчиво улыбается). Да, я стараюсь себя радовать. Правда, у меня нет ни одного костюма и ни одной рубашки, которую можно было бы застегнуть на запонки. Но вот запонки у меня есть — подарили несколько пар. Не знаю даже — куда я могу пойти в костюме? Однажды брал напрокат отличный английский смокинг — вел церемонию для глянцевого журнала. И я с удовольствием бы жил такой жизнью, чтобы можно было «прирасти» к смокингу и носить его так, как носят жители Монако, — как рабочую одежду. Но я даже галстук не умею завязывать...

ELLE Вот какие вы, писатели. А Вы, кстати, кем себя считаете — актером, музыкантом, писателем?

Е.Г. Сейчас — писателем. А до этого я был тотально театральным писателем. И, даже написав «Рубашку», и получив премию года, и войдя в писательскую элиту, — писателем себе не ощущал. И почувствовал себя им, только когда появилась книга «Реки», текст, который должны были уже читать без привязки ко мне люди, которые абсолютно не знали меня как театрального деятеля.

ELLE Согласны, что сегодня писатель существует по законам шоу-бизнеса? Книжные магазины забиты тем, что и книжками назвать трудно, — больше подходит слово «проект».

Е.Г. Да, да, правильно...

ELLE Не секрет, что и фамилия зачастую стоит на обложке не того, кто писал. Впрочем, для проекта автор — не главное, ведь продается брэнд. Это нормально?

Е.Г. Меня это вообще не беспокоит. Если бы я был писателем, которому нужно пробиться через информационное поле и достучаться до читателя, наверное, меня бы это беспокоило. И я бы переживал и страдал. Но у меня есть моя читательская аудитория. Которая не громадна, но довольно велика и надежна. И книги мои некрикливы своим оформлением, они не дезориентируют читателя. Это — только книги. Никакой не брэнд-продукт. И не книга Андрея Губина «Мои песни» — когда я ее увидел, то подумал: «Да, вот это уже существенно!» Когда есть КНИГА Андрея Губина... Не говорю, что это ужасно, но...

image

ELLE Это уже определенный рубеж.

Е.Г. Да... Даже не книжка Ксении Собчак, которую она наверняка не писала своей рукой, а просто надиктовала — да, я понимаю, что можно так, в виде книги оформить какие-то советы Ксении Собчак. Не думаю, что она претендует на роль литератора или писателя. Во всяком случае, я надеюсь... Литературой это назвать нельзя, но оформить в книгу и продать — можно. Но вот когда песни Андрея Губина оформлены в книгу — это что-то значит. Хотя волноваться не стоит — читали и читают волнообразно. И смогут разобраться. И те, кому надо, свою книжку найдут. Ведь покупатель в книжном магазине — это прекрасный человек. Он не только выделил деньги, но и время на чтение. И идет он за радостью с надеждой. Нюхает новую книжку, которую он так давно ждал. Я такое видел.

ELLE Подсматривали?

Е.Г. Да. Я ощутил себя писателем, когда увидел, как на бульваре сидел человек и читал мою книгу. Я остановился в сторонке, долго наблюдал — а вдруг выбросит в урну. А он читал, улыбался. Я постоял-постоял, а потом подошел и сказал: «Это я написал». Не выдержал! (Хохочет.) И был счастлив весь день.

ELLE Вообще писательская слава — вещь хорошая.

Е.Г. (уверенно). Самая лучшая! Писатель в России по-прежнему больше, чем писатель. У нас спрашивают наше мнение по поводу тех или иных событий. У артистов не спрашивают. Кому интересно мнение актера? Человека, который говорит не свои мысли. А писатель сам формулирует свои мысли. И писательский труд — таинственный и чудесный. Ты ни от кого не зависишь, ты — один. Это раз. Во-вторых, в момент писательства ты собран. Ты прекрасен в этот момент. Ты кристально чист. Тебе нужно только свободное время, спокойствие и здоровье. И как минимум замысел. (Смеется.) И ты сам уважаешь себя за то, что работаешь. А вот когда книга написана, тогда и начинаются метания, страдания и желание поскорее сесть писать следующую. И те, кто это делает не останавливаясь, те пишут уже не очень хорошие книги. Которые можно было бы и не писать.

ELLE А как же читатель, который, по мнению издателей, ждет от автора новую книжку почти каждый месяц?

Е.Г. Надо поменьше писать всем писателям, которые сильно плодовиты.

ELLE А деньги?

Е.Г. Ну, все те, кто много пишет, они с голоду не умирают. Еще больше денег надо? Но тогда все, что они делают, это не вызовет уважения. Когда книга пишется из жизненной необходимости, а не из-за денег — это сразу чувствуется. Вот почему книги Оксаны Робски — это не литература? Потому что в них нет жизненной необходимости.

ELLE Вы читаете такие вот модные книжки?

Е.Г. Пытаюсь. Но вот книгу Робски прочесть не смог — по причине невозможности прочесть этот текст. Я не говорю о содержании. Я читаю медленно, а ее текст требует быстрого прочтения, газетного. А я и газеты поэтому не читаю, потому что читаю медленно. Книгу «Духлесс» прочел. Литературой назвать не могу — это не литература. Но человек точно знал, о чем пишет. Да, текст неприятный, и само знание подробностей этой жизни — неприятно. Но в этом есть искренность и даже страдание.

ELLE Правда, что Вы пишете ручкой?

Е.Г. Правда. Пытался диктовать. Но текст получается другим. Потому что исчезает сопротивление, которое возникает между бумагой и ручкой. Если бы я научился бегло печатать на компьютере, то построение фразы стало бы иным.

ELLE Когда Вы пишете, дома все замирают?

Е.Г. Как может замереть человек трех лет отроду? Пишу по ночам. А днем сплю. Здорово.
Мы еще говорим о любви, о том, что писатель может об этом говорить только тогда, когда уже пережил это чувство. А весь альбом «Секунда» — о любви. «Да, это все признания, без обиняков. Я нашел в себе смелость, а главное, появилось оснащение словами, до этого не было слов... А сейчас я вышел на дистанцию», — признается Гришковец и уходит на сцену.


Подпишитесь на нашу рассылкуРассылка ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE
Поздравляем!
Вы успешно подписались на рассылку ELLE Decoration
Извините, произошла ошибка!
Попробуйте еще раз
Поздравляем!
Вы успешно активировали свою учетную запись и теперь можете использовать все преимущества Women's Network
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно.
Добро пожаловать!
Регистрация прошла успешно. К сожалению, данный аккаунт не активен. Активируйте его по ссылке в письме. Также вы можете создать новый аккаунт.